Отражение

Задыхаясь и кашляя, я приподнялся на локте и выплюнул набившуюся в рот траву и грязь. Лошадь перестала всей тяжестью наваливаться мне на лодыжку, с трудом поднялась на ноги и, как ни в чем не бывало, пошла вперед легким галопом. Я упал на скорости тридцать миль в час и, несколько раз перевернувшись на земле, лежал и ждал, когда восстановится дыхание, пройдет головокружение и перестанут ныть гудящие от падения кости. Полный порядок. Ничего не сломал. Самое заурядное падение.

Это случилось в пятницу на ипподроме «Сандаун Парк» у шестнадцатого забора на трехмильной дистанции стипль-чеза, под холодным и беспощадным ноябрьским дождем. Когда ко мне вернулись дыхание и силы, я медленно встал и вдруг ясно осознал, что более глупого занятия для взрослого человека, чем быть жокеем, не придумаешь.

Странно, но эта мысль впервые пришла мне в голову. Я — жокей, и заработать на жизнь могу только скачками, а в них вкладываешь всю душу — иначе нельзя. Холодная вспышка разочарования — неожиданная, зловещая предвестница надвигающейся беды — обожгла меня, точно острый приступ зубной боли. Но я подавил пробуждающуюся в душе тревогу, внушил себе, что такая, да, именно такая жизнь мне по душе, легко поверил, что все в порядке, — просто погода, падение, проигрыш… А, ерунда! Привычное дело, с кем не бывает.

Шлепая по грязи в скаковых сапогах, не годящихся для пеших прогулок, я поднимался к трибунам и думал, как объясню тренеру свой проигрыш. Это дело тонкое. Не стоит говорить, что лошадь пуглива и упряма, что с ней еще работать и работать, что толку от нее не будет. Лучше ограничиться замечанием, что с ней надо позаниматься — отработать прыжок, а сегодня — просто следовало надеть наглазники. И все было бы хорошо. Впрочем, один черт. Все равно тренер повесит на меня всех собак и скажет владельцу, что темп я взял неправильный. Что бы ни случилось, у него всегда виноват жокей.

Хорошо еще, что я редко выступал за эту конюшню. Просто сегодня их постоянный жокей Стив Миллейс уехал на похороны отца, а я не стал отказываться от дополнительного заезда, хотя и досталась мне средненькая лошадка. Но тут уж выбирать не приходится: во-первых, мне позарез нужны деньги, да и, отвлекаясь от финансовой стороны дела (чего, впрочем, я не мог себе позволить), все равно твое имя должно появляться на табло как можно чаще, чтобы все видели, что ты не выбыл из игры, ты необходим и тебя приглашают.

Хорошо еще, что отец Стива — Джордж Миллейс не поджидал меня сегодня у препятствия с наведенным на резкость объективом. Его камера злорадно схватывала те моменты, о которых жокеи предпочитали не вспоминать. Но безжалостный фотограф уже никому не принесет вреда: когда я падал с лошади, гроб с его телом опускали в могилу на вечное упокоение. «Скатертью дорога», — мелькнула у меня злая мысль. Никогда больше Джордж не испытает подлого, ехидного удовольствия, посылая владельцам конюшен откровенные снимки. Никогда больше не щелкнет затвор его камеры с мотором, со скоростью три с половиной кадра в секунду ловившей в объектив падающего с лошади жокея, его взлетающие вверх руки, грязное лицо. Другие спортивные фотографы играли по правилам и время от времени снимали твои победы, но Джордж торговал лишь позором и унижением. Он вообще был прирожденный пакостник. Правда, газеты скорбели о том, что его издевательским снимкам больше не суждено появиться на их страницах, но в тот день, когда мы узнали от Стива, что его отец врезался на машине в дерево и разбился насмерть, никто в раздевалке не пролил ни слезинки.

Кое-кто из сочувствия выразил Стиву соболезнования, а потом воцарилась тишина. И Стив все понял: ему не раз приходилось защищать отца от нападок обиженных жокеев.

Я устало плелся под дождем к трибунам. Неужели мы и впрямь больше никогда не увидим Джорджа Миллейса? В это верилось с трудом. В мозгу вдруг явственно возник знакомый столько лет образ: искрящиеся умом глаза, длинный нос, вислые усы, злая усмешка. Справедливости ради надо признать, что фотограф он был потрясающий, обладал исключительной интуицией, чувством времени и лисьим нюхом. Он был даже по-своему остроумен: меньше недели назад продемонстрировал мне фотографию, на которой был изображен я собственной персоной в момент «нырка» с лошади, в нелепой позе — с задранным вверх задом и головой где-то на уровне земли. Надпись на обороте гласила: «Филип Нор: прыжок на зависть кузнечикам». Я бы посмеялся над шуткой, но Джордж шутил слишком зло. Можно было бы даже вытерпеть его страсть развенчивать всех и вся, если бы не жестокость, которая наполняла его взгляд. Он всегда словно швырял под ноги банановую кожуру и, затаившись, ждал, когда человек ушибется. Когда он умер, все вздохнули с облегчением.

На крытой террасе, у весовой, меня уже поджидали тренер и владелец лошади, оба, как я и ожидал, были мрачнее тучи.

— Ты взял неправильный темп, — с вызовом сказал тренер.

— Лошадь оттолкнулась слишком далеко от препятствия.