Открывая глаза

      Открывая глаза

Посвящается моему отцу Сугарову

Анатолию Дашеевичу.

Был конец зимы, но крепкий морозец щипал лицо, а холодные, легкие хлопья снега кружил заунывный ветер. Иногда мимо торопливо пробегали шаги прохожих, спешащих куда-то в такую малоприятную погоду. Виталий медленно осторожно шел по тротуару, постукивая перед собой тросточкой. Под ногами хрустел снег – успокаивающе, монотонно. Жалобно покачивались тополя. Где-то высоко над головой сипло, недовольно каркнула ворона. Прошуршали шины. А Виталий все также медленно добрался до своей заветной скамеечки, нагнулся, смахнул варежкой пушистый слой, наметенный за ночь, присел. Редкие прохожие не обращали внимания на одинокого мужчину в темных очках, неподвижно сидящего на ветхой скамейке посреди дворового скверика, а тот их не видел.

Виталий глубоко вдыхал морозный обжигающий воздух, подняв воротник, заслоняясь от разыгравшегося ветра, и слушал звуки, окружающие его, вспоминал. Сняв варежки, подхватил ладонью горсть невесомого снега.

«Снег, снег, – думал он, чувствуя, как комок постепенно тает в руках, и ледяная вода капает между замерзших пальцев. – Снег – белый…Белый, как снег…Много-много белого снега. Наверное, вокруг все белое: и дома, и земля, и деревья, и эта скамейка, и я сам. Это красиво – падают снежинки, танцуют, кругом сугробы, кружева…Увидеть бы еще хоть разок белый снег!» – вздохнул Виталий, пряча озябшие мокрые руки в варежки.

Ветер кружил снежинки, и они касались его лица, словно тонюсенькие иголочки, щекотали и моментально таяли, притронувшись к коже.

Виталий любил зиму, еще с детства, когда будучи совсем мальчонкой, играл в снежки с деревенскими ребятами, лепил снеговиков и штурмовал сугробы-крепости, а, став постарше, ходил на охоту в заснеженную тайгу, где чувствовал себя, как дома. А потом – маленький лесной домик, где он жил несколько лет, работая лесорубом. Вставая каждый день ни свет, ни заря, открывал низкую дверь и окунался с головой в таинственный волшебный мир зимнего леса. Высокие, под самые облака березы с разлапистыми ветвями окружали со всех сторон одинокий крохотный домишко, принарядившись изысканными кружевами, ажурными шалями и походили на застенчивых невест перед алтарем. Стены леса убегали туда, где меж уже расплывающихся стволов куталась и клубилась призрачная голубоватая дымка, застилая от взгляда что-то, может, невероятно интересное и таинственное. Направо – лес, налево – лес, впереди – лес и сзади – многие-многие километры леса, усыпанные толстым покровом ослепительно – белого снега, который, казалось, искрился и полыхал своим собственным внутренним светом даже без помощи солнца. И – тишина. Настоящая, звенящая, ничем не тревожимая тишина. Она, словно бродила неслышно и незримо, касаясь невидимой рукой хрустальных ветвей. Мягко и плавно вниз срывались бесшумные клочья снега, будто стремительные вспугнутые птицы. Даже ветер затихал в восторженном изумлении, заглядевшись на такую неземную красоту, и, лежа на самых макушках чудо – деревьев, только тихо-тихо вздыхал и ахал, пораженный в самое свое ветряное сердце.

А воздух! Им можно было дышать, дышать, дышать и не надышаться, ничего не делать, а просто дышать, дышать им всю жизнь и быть самым счастливым от осознания, что дышишь этим кристальным, прозрачным, вобравшим в себя всю чистоту мира, воздухом.

А потом Виталий шел на свою лесосеку по утоптанной дорожке, стоило с которой лишь отойти на шаг, как проваливался по самое колено в рыхлый пушистый, хрустящий снег, похожий на бескрайнюю огромную перину. Над головой смыкались низкие ветви, отяжелевшие от налипших лохмотьев снега, переплетались в причудливые узоры, образуя фантастический белоснежный купол, с которого то и дело сыпались искрящиеся, переливающиеся звездочки – снежинки, смеясь под лучами раннего ленивого солнца. И весь этот безбрежный простор, окруженный хрустальными балеринами – березками, сиял и перемигивался озорными бриллиантами огоньков, рассыпанных из солнечных карманов по нежному снегу.

А вечером он возвращался в свой уютный домик уставший, голодный, но веселый и довольный и снова любовался раскинувшейся вокруг него красотой: белым-белым снегом, деревьями в узорных кружевах, тенями, что тянулись по ровной глади, словно синие реки, голубым, бездонным небом, вознесшимся высоко-высоко над самыми макушками. Слушал чуткую тишину, изредка нарушаемую лишь стуком дятла, хриплым карканьем вороны или звонким пересвистом какой-нибудь пичуги, да цоканьем белки, молнией скачущей с ветки на ветку. И кругом белым-бело, как в снежной зимней сказке…