От мира сего

Annotation

Людмила Уварова — писательница современной темы. Ее прежде всего волнуют морально-этические проблемы. И свои симпатии она отдает людям активной доброты.

Роман «От мира сего» изображает будни московской больницы, прослеживает судьбы людей, размышляет над сложными порой взаимоотношениями между врачом и больным.

Повести и рассказы о годах войны, о нашей современности.

Людмила Уварова

ОТ МИРА СЕГО

ПОВЕСТИ

Я НАПИШУ ТЕБЕ

МИСС УЛАНСКИЙ ПЕРЕУЛОК

ПОЗДНЯЯ ВСТРЕЧА

РАССКАЗЫ

УЙМИТЕСЬ, ВОЛНЕНИЯ СТРАСТИ…

АРБАТСКАЯ ДВОРЯНКА

ДЕКАБРЬСКИМ УТРОМ СОРОК ПЕРВОГО…

ВЕТЕРАНЫ

notes

1

2

Людмила Уварова

ОТ МИРА СЕГО

_{роман повести рассказы}

ОТ МИРА СЕГО

_Роман

Памяти моей мамы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Пятиминутка в терапевтическом отделении началась, как и обычно, без чего-то в восемь утра.

Обычно пятиминутка, проводимая в отделении, никогда не оправдывая своего названия, длилась порой почти час, но на этот раз ее прервали примерно на тридцатой минуте: у больной Астаховой из девятой палаты началась внезапная аллергическая реакция, дежурная сестра прибежала за лечащим врачом в ординаторскую; лечащий врач Вареников почему-то не явился на работу, и зав отделением Виктор Сергеевич Вершилов сам направился в девятую палату.

Астахова, уже немолодая, разменявшая шестой десяток, что называется, сырая, болезненно толстая, с весноватым круглым лицом всегда всем довольного человека, лежала, раскинув короткие, в осыпи веснушек, руки, тяжело, неровно дыша, рот широко открыт, щеки раздулись, в щеках потерялись глаза, довольно крупные, Вершилов запомнил их — карие, с яркими, чистыми белками, сейчас же они превратились поистине в щелочки.

— Что, Вера Алексеевна, плохо вам? — участливо спросил Вершилов, взял в руки ее тяжелую, с туго натянутой кожей, распухшую ладонь. Послушал пульс, откинув рубаху, выслушал сердце, легкие, пальпировал печень и селезенку.

Астахова прошептала едва слышно:

— Душит до ужаса, дышать нечем.

— Яйца ела? — спросил Вершилов, нажав кнопку для вызова сестры.

— Нет, и не думала.

— Клубнику? Консервы? Сыр?

Астахова качала головой, потом вспомнила:

— Щавель ела, со сметаной.

— Щавель? Может статься, он-то во всем и виноват…

Вершилов обернулся к сестре, вошедшей в палату.

— Приготовить ампулу димедрола и пол-ампулы супрастина.

Астахова преданно смотрела на него своими щелочками.

— Жить останусь или уже каюк?

— С чего это вы взяли? — непритворно удивился Вершилов. — Поверьте, вопрос о жизни и смерти даже не стоит! Мы с вами еще на свадьбе вашей внучки погуляем!

Синеватые, распухшие губы Астаховой раздвинулись в улыбке.

— Ловлю на слове.

— Ловите, разрешаю, — согласился Вершилов.

— Виктор Сергеевич, димедрола ампулу или хватит полампулы? — спросила сестра.

— Ампулу, — ответил Вершилов. — Супрастина пол-ампулы, а димедрола целую.

Сестра сделала Астаховой укол, Вершилов натянул одеяло повыше на Астахову, пригладил рукой ее волосы, разметавшиеся по подушке.

— Теперь — спать, договорились?

— А где проснусь? — спросила Астахова, сама же ответила: — Надеюсь, на этом свете.

— Безусловно на этом, — заверил ее Вершилов.

Вера Алексеевна Астахова очень боялась смерти. И не только смерти, но даже и просто-напросто любой, даже самой неопасной болезни.

Она истово береглась простуды, никогда не ходила в сырой обуви, не сидела на сквозняке, страшилась пищевых отравлений и потому ела все только самое свежее, проверенное; улицу переходила обычно крайне осторожно, по лестнице спускалась медленно, чтобы ненароком не вывихнуть, не подвернуть или, чего доброго, не сломать ногу.

— Мне нельзя болеть, — говорила она. — На мне семья, и немаленькая.

Внучка аккуратно навещала Веру Алексеевну, Вершилову как-то довелось видеть ее, худышка, бледненькая, роскошные светло-русые волосы, большие испуганные глаза.

— Ты в каком классе? — спросил Вершилов.

— Я уже окончила школу, — ответила она. — Работаю швеей-мотористкой.

Работает! Вот уж никак невозможно было поверить, на вид девчонка девчонкой, и глаза такие испуганные…

— Это у нее после катастрофы, — рассказала Вера Алексеевна. — Отец, мать и она ехали на машине в Крым, в пансионат. По дороге на них налетел грузовик, машина всмятку, родители оба убиты на месте, а она осталась целехонька. Ей тогда пятнадцать исполнилось, с тех пор она плохо спит, иногда кричит по ночам, очень трудно сходится с людьми, только я с нею лажу, да еще с животными ей легко, а людей она сторонится. Шутка ли, вся трагедия прямо на ее глазах…

— Потому вы и должны быть всегда с нею, — сказал Вершилов.

— Разумеется, — подтвердила Вера Алексеевна. — Ей без меня — ну ни в какую!

Под каждой крышей свои мыши.

Так любила говорить бабушка, мамина мать. И еще она говорила:

«В каждой избушке свои погремушки».

Видно, так оно и есть.

Вершилов сидел возле постели Веры Алексеевны, разговаривал с нею, пока она не закрыла глаза. Дыхание ее стало ровным, тихим. Укол сделал свое дело, и она уснула.

Вершилов пошел на пост, к сестрам.

— Позовите из аллергологического отделения врача, пусть он ее посмотрит.