Особо опасны

Да пошли вы!

Именно таким в последнее время был настрой у Чона.

Офелия даже говорила, что у Чона не настрой, а отстой.

— Впрочем, тебе это даже идет, — добавляла она.

Зато у меня нет психованного папаши, который назвал свою дочурку в честь утопившейся идиотки, отвечал Чон. Своеобразная такая сублимация потаенных желаний, надо сказать.

— Это не папа, это мама меня так назвала, — возражала Офелия.

Когда она родилась, ее отец, Чак, болтался черт знает где, так что бремя выбора имени пало на ее мать Паку. Она и нарекла дочь Офелией. Мамаша О, Паку, вовсе не была индианкой, как можно было предположить. Паку — прозвище, которым наградила ее О.

— Это акроним, — объясняла Офелия.

П. А. К. У.

Пассивно-агрессивная Королева Универсума.

— Она что, тебя ненавидела, раз решила назвать Офелией? — спросил ее как-то Чон.

— Нет, меня она не ненавидела, — ответила О. — Она ненавидела то, что пришлось меня рожать, потому что из-за этого она подурнела и превратилась в жирную корову, то есть набрала два с половиной килограмма. Уже на обратном пути из больницы она заехала в магазин и купила беговую дорожку.

А все потому, что Паку была типичной БК из ЮОО — Богатой Красоткой из южного округа Орандж. Светлые волосы, голубые глаза, точеный носик и, разумеется, наилучшие сиськи, какие только можно получить за деньги (если вы живете в Орандже и не трясете фальшивой грудью, значит, вы из секты амишей). А бедра ее были удивительно гладкими. Вернувшись домой, в трехмиллионный особняк в Изумрудном заливе, Паку запихнула Офелию в модный рюкзачок и взобралась на беговую дорожку.

Чтобы пройти на ней две тысячи миль и никуда так толком и не прийти.

— Символичненько, а? — резюмировала О. — Видно, потому я так и люблю всякие механические штуковины. Тут не обошлось без проделок подсознания, правда ведь? Ну представь себе — я еще совсем крошка, а вокруг постоянно этот шум, такой убаюкивающий и ритмичный, да еще и огонечки мелькают, и все такое. Согласись, что-то в этом есть.

Как только Офелия выросла и узнала, что ее назвали в честь маниакально-депрессивной подружки Гамлета, она тут же решила, что отныне друзья будут звать ее просто «О». Все поддержали это решение. Но с таким прозвищем существовал определенный риск быть неправильно понятой, особенно если учесть, что о душераздирающих криках О во время оргазмов ходили легенды. Как-то на вечеринке О уединилась в спальне со своим дружком. Вскоре со второго этажа раздались ее восторженные стоны и крики, заглушавшие и разговоры, и музыку. Из динамиков грохотало техно, но кончающая О перекрывала шум музыки октав на пять, не меньше. Ее друзья катались по полу от смеха. Все они не раз ночевали у О дома и частенько становились свидетелями ее неуемного кроличьего темперамента.

— Это выступление вживую? Или, может, это «Меморекс»? — ехидно спросила, намекая на известную рекламу аудиокассет, ее подружка Эшли.

О все это ни капли не смущало. Она спустилась со второго этажа довольная и счастливая и, пожав плечами, заявила:

— Ну что тут сказать? Люблю кончать, вот и все!

Все знали ее как О, а подружки одарили ее еще и прозвищем Многократной О. Могло быть и хуже — например, ее могли прозвать Большой О. Впрочем, Офелия была для этого слишком изящной, с ее-то хрупкой фигуркой и ростом в сто шестьдесят сантиметров. Своей худобой она была обязана не анорексии с булимией, как большинство девиц из Лагуны, а прекрасному обмену веществ. Она сжигала калории со скоростью реактивного двигателя. О знала толк в еде, и ей совершенно не нравилось, когда ее рвало.

— Я эльф, — говорила она, — маленький шустрый эльф.

Так-то оно так, да не совсем.

Левая рука этого эльфа от шеи до плеча была покрыта разноцветными татуировками. На ее коже серебристые дельфины танцевали с золотыми нимфами, а вокруг бушевали синие волны, под которыми кружились ярко-зеленые нити водорослей. К когда-то чисто блондинистым локонам О недавно добавились еще и синие пряди. В правой ноздре сверкала серьга-гвоздик. Весь ее облик словно говорил:

— Да пошла ты, Паку.

Прекрасный денек выдался в Лагуне.

Впрочем, в Лагуне все они прекрасны, думал Чон, любуясь в окно очередным солнечным деньком. Так и идут, один за другим, один за другим, один за другим…

Другие, подумал Чон и вспомнил о Сартре.[1] Дом, где живет Бен, стоит на утесе, нависающем над пляжем «Каменный стол». Красивее места и не придумаешь, что и не удивительно, учитывая, сколько бабок Бен отвалил за свою квартирку. Утес уходит в океан метров на пятьдесят, а то и больше — в зависимости от прилива, — и больше всего похож, что вполне логично, на стол. Не нужно быть членом клуба интеллектуалов «Менса», чтобы это понять.