Осенью. Рассказ

Кладбище было знакомо мне с детства. Через него бегали мы ребятишками на речку, протекавшую по лугу за оградой. Возвращаясь, читали надписи на памятниках, установленных каким-то надворным советникам, генералам от инфантерии, оперным певцам, купцам первой и второй гильдии, архиереям. Тишину нарушали здесь лишь удары церковного колокола да крики грачей, вспугнутых кем-то и кружащих черной тучей над верхушками деревьев.

Неподалеку от кладбищенской церкви в деревянном доме жили люди. За окнами, на подоконниках, цвела герань. В солнечные дни на крылечке лежала, вытянувшись, кошка, хозяев которой мы никогда не видели.

Иногда при нас к церкви подъезжали машины. С кузова первой спрыгивали люди, открывали борта, снимали венки, гроб и, оставив крышку у дверей, вносили покойного в храм. Следом по истертым ступеням поднимались родственники в черном.

В ту послевоенную пору часто хоронили военных. Играя во дворе своего дома, мы по нескольку раз в день слышали доносившиеся с кладбища звуки похоронного оркестра и раздававшиеся за ними ружейные залпы.

Позже, когда наш дом в глухом переулке снесли и мы переехали жить на другой конец города, я редко бывал в родных местах. На кладбище приезжал лишь однажды — тридцать лет назад, когда хоронили моего бывшего однокурсника Виктора Соколова. Блокадник, детдомовец, человек непростого характера, он через несколько лет после окончания института переменил профессию и стал богомазом. На мой удивленный вопрос, чем это вызвано, ответил: «Так мне нужно».

Расписывал он храмы в Москве, Подмосковье. Иногда уезжал на год-полтора на Украину или в Среднюю Азию.

Знал я и его жену, странноватую, но сердечную и приветливую женщину. Была у них дочь, похожая на отца.

Последние годы мы виделись редко; но было спокойно от одной мысли, что есть надежный человек, с которым можно пережить трудную минуту.

Однажды нечаянно встретились в Замоскворечье, где он с учеником расписывал храм. Я напросился посмотреть их работу.

Увиденное поразило какой-то своей тихой красотой. Удивительно вдумчивые лики святых смотрели на меня со стен и колонн.

От неожиданности я невольно сжал руку Виктора.

Какое-то подобие улыбки проскользнуло на его лице.

— Сфотографируй-ка нас для истории, — неожиданно попросил он ученика.

Фотографироваться Виктор не любил, это я знал; просьба его насторожила; я вновь испытал чувство тревоги, которое, признаться, не покидало меня с момента нашей встречи, едва мы обнялись. Плотный по натуре, он был очень худ: кожа да кости.

За трапезой ученик пожаловался мне, что Виктор работает, несмотря на сильное недомогание, и не обращается к врачам.

Я взглянул на товарища.

— Есть немного, — признался он. — Но теперь работа кончена, на днях собираюсь лечь на обследование, — и он назвал больницу.

Мы договорились, что я навещу его.

Через несколько дней я позвонил узнать номер палаты, в которую его определили.

— Подожди приезжать, — отвечал он, — с анализами у меня что-то непонятное. Переводят в другую больницу. Я позвоню.

Дня через три раздался его звонок. Голос подавленный. Я сразу почувствовал неладное, в которое не хотелось верить.

— Вот ведь как бывает, рак крови у меня, — сказал он.

Все дальнейшее происходило как в каком-то страшном сне.

Через знакомых нашли известного онколога, занимающегося этой болезнью. Тот попросил продиктовать точный диагноз. Услышав, сказал сухо:

— С таким диагнозом он может прожить месяц, максимум два. Срочно нужна химиотерапия.

Советом академика Виктор пренебрег. Супруге сказал:

— Лежать здесь не стану. Поживу дома, среди друзей, сколько Бог даст.

Мне же сообщил, что едет в Троице-Сергиеву лавру, к старцам.

Вернулся он через неделю. Веселый. Заговорил о готовящейся выставке художника Стерлигова, которым очень интересовался. Говорил о нем с увлечением. Рассказывал о его учениках.

Слушая, я все ждал, когда он заговорит о главном. Видимо, почувствовав мое состояние, он сказал очень спокойно:

— Знаешь, что мне сказали мои старцы? Человек — творение Божие, и разрушать его химией не имеет смысла. Поживу, поработаю, надо закончить роспись. А там, может, Боженька и на меня кинет Свой взор.

Умер он через четыре дня.

Похороны были скромные. Пришли четверо его знакомых, которых я не знал, сильно расстроенный ученик и заплаканные жена и дочь. В храме во время отпевания я все поглядывал на дверь, уверенный, что придут опоздавшие поклониться его праху. Ведь он расписал не один и не два храма! Но, видимо, такова судьба у богомазов — пришедшие в церковь любуются росписью, но мало кто интересуется ее исполнителем.

Чем-то — своим ли внимательным взглядом или неторопливым, обдуманным словом — он напоминал мне иногда святых, которых писал. Может, и нельзя делать такие сравнения, но я сделаю, да простит меня Бог. Я даже про себя называл его Андреем Рублевым. Было в нем, может быть, то, чего недоставало мне и окружающим меня людям, — искренней любви к этому злому в основе своей миру.

И в день, когда ему могло бы исполниться шестьдесят лет, я не мог не посетить старое кладбище…