Осенняя сказка

Copyright © Александр Полярный, 2023

В оформлении макета использованы материалы по лицензии @shutterstock.com

Я открыл дверь.

А там стоит она. Насквозь мокрая, под дождем, трясется от холода и говорит мне: «Привет!»

Меня очень сложно разбудить. Обычно я ложусь спать где-нибудь под утро, а к вечеру с трудом открываю глаза и начинаю свой «день».

Все мои знакомые считают мой образ жизни ужасным. А мне нравится. Всю ночь я слушаю музыку, читаю книги, пью кофе (обычно по десять кружек подряд) и хожу кругами по дому со скрипучими половицами.

Живу я с недавних пор один. Не могу объяснить, каким образом мне достался этот дом – вы все равно не поверите, но я всем говорю, что его подарили мне родители.

Кстати о родителях… У меня их нет. Почти всю жизнь я провел в приюте. Там было тяжело. Кормили плохо, личное пространство отсутствовало, все мои немногочисленные вещи умещались в прикроватную тумбочку. Больше всего во время жизни в приюте я ненавидел просыпаться по утрам. Иногда мне хотелось просто подольше поспать, но ежедневный подъем в семь утра рушил все планы. Ребята начинали шуметь, а воспитатели и преподаватели устраивали перед уроками утренние ритуалы по поддержанию имеющегося у них над учениками контроля, и все это переплеталось, выливаясь в бесконечное количество шума.

Наверное, из-за этого меня теперь невозможно разбудить. Я отсыпаюсь за все эти семнадцать лет.

Несколько месяцев назад мы с друзьями сбежали из приюта. Пират, Марта, Патриция, Вильмонт и Кнопа – мои лучшие друзья. Единственное, с чем мне повезло в жизни, это с верными товарищами. Рядом с ними я чувствовал себя в безопасности.

Мы собирались в моем доме раз в неделю. Это было очень важно для нашего дела. Но я не могу рассказать, что именно обсуждалось на этих встречах. Это важно и это тайна. Любой такой вечер обязательно проходил на чердаке моего двухэтажного дома. Секретность этих встреч поддерживали все присутствующие на них. Прошу прощения, что не могу посвятить вас в подробности. Думаю, со временем вы поймете, почему.

Сегодня Патриция пришла раньше всех.

Она всегда была немного странная… Вечно придумывала что-то эдакое – необычное и смешное. Каждый раз при встрече Патриция первым делом читала мне список того, что увидела за день. Причем это было не что-то поразительное, а наоборот, совершенно обыденные вещи.

Вот и в этот вечер она достала мятый лист бумаги и начала читать, после каждой фразы смешно дуя вверх на свою прямую челку, которая постоянно лезла ей в глаза.

– Сегодня я видела: кошку, которая рылась в помойке; странную женщину с пакетом; разбитое зеркало; довольного мальчика с сахарной ватой; пятно красной краски на стене желтого дома; облака, похожие на вату; свежий хлеб в витрине пекарни; белую крысу с красными глазами. Вроде все. Больше ничего важного.

Она сняла очки и убрала в карман лист, на котором были записаны все эти удивительные банальные вещи.

Я обнял ее. От Патриции пахло корицей. Кажется, по пути сюда она зашла в пекарню, о которой писала. Патриция обняла меня в ответ, в одной руке сжимая душку очков. В них она почему-то всегда выглядела трогательной и беззащитной, будто стеклами пыталась отгородиться от мира.

Когда я отпустил Патрицию, она плюхнулась на диван и стала молча смотреть в потолок, накручивая на палец прядь волос цвета горького шоколада. Она часто говорила, что в трещинах видит забавные мордашки, и пару раз даже пыталась их нарисовать.

В дверь постучали – еще кто-то пришел.

На пороге стояли Пират с Кнопой.

Не спрашивайте, почему его так называли. Не уверен, помнил ли хоть кто-то из знакомых Пирата, что у него вообще-то есть настоящее имя. Все годы, что мы провели в приюте, он твердил, что отправится в путешествие на корабле. Будет покорять моря и океаны и в итоге останется жить на каком-нибудь острове.

Пират выглядел старше своего возраста – с его крепким телосложением и грубыми чертами лица в нем сложно было разглядеть подростка. А Кнопа, наоборот, всегда была хрупкой. Кожа у нее бледная, а волосы темные. Она младше нас всех, ей всего шестнадцать. В ее карих глазах вечно читалась какая-то грусть, и она почти все время молчала.