Орлеан

Игорь оттолкнулся ногой от асфальта и поехал. Утренний ветерок, дующий со стороны степей, был уже жарок. Колеса под доской, вращаясь и придавая неустойчивость молодому телу, создавали иллюзию случайного полета. Асфальт, похожий на лицо формирующегося подростка, весь в чирьях и прыщах, пролистывал под Игорем километры, которых было немного – пять от центра в одну сторону, к плотному, как холодец, соленому озеру Яровое, над которым вечно висел туман, скрывающий истинные размеры и делающий озеро небольшим океаном уездного значения. А за спиной оставалось всего километра три: несколько коммунальных улиц с пятиэтажками, выстроенными еще во времена Хрущева, автобусная станция, безлюдная, как Луна, уже в шесть часов вечера – и всё, край земли с солончаками, выступающими из почвы подобно залысинам, и насаженной облепихой по обочинам, которую никто не собирал и даже не обламывал. Она гибла, засыхая, без внимания и поддержки со стороны человека скорее от обиды, потому что помогала от язвы, но язвой здесь, по-видимому, никто не болел и в горьковатой ягоде не нуждался, может быть, оттого, что ее росло слишком много.

Легковых машин на улице почти не было. Только промчался мимо рейсовый автобус, один из двух на весь город, развозящих горожан по своим утренним делам, которые они делали с ленцой и зевая: куда торопиться, куда спешить, когда жар, идущий с неба и из-под земли, настраивает на долгую сиесту, продолжавшуюся здесь более полугода, а потом – сразу лед, пороша и мороз до минус сорока.

Прямо по ходу доски Игоря висел огромный деревянный стенд с надписью: «Орлеан – город образцового быта». Под надписью были изображены молодожены, так, как их рисовали в семидесятые годы прежнего века: он – со здоровенной бычьей шеей и рубленым фасадом а-ля Маяковский, она – в короткой юбке и со светлыми волосами до плеч, то ли русалка, то ли полусвежая Марина Влади до роковой встречи с Высоцким.

С городом происходило нечто странное. Если на географической карте полувековой давности его можно было обнаружить на периферии Кулундинской степи недалеко от границы с Казахстаном, то на карте, выпущенной лет двадцать назад, Орлеана не было вообще. Славгород был, озеро Яровое в цепи более мелких озер синело как дорогой сапфир, поселки Табуны и Бурла напоминали многоточие после длинной фразы, но вместо Орлеана виднелась невнятная параллель, смахивающая на царапину на неспелом арбузе. Не было жаркого города с улицами Коммунальная, Навалочная, проспектом Свободы и запахом йода в воздухе, не было тридцати тысяч жителей с их надеждой на светлое будущее, не было даже самой надежды, ибо какая может быть надежда на полупустом гиблом месте, где сползает с резьбы кружащийся в небе стервятник и ягоды облепихи под ним гаснут, как искры в забытом костре.

Никто не знал достоверно, как такое могло произойти. Только ходили невнятные слухи про то, что Орлеан не сумел выследить из космоса спутник-шпион из серии «Молния», точнее, он обнаружил его на другой стороне земли, в далекой Америке, о чем и передал информацию вниз под себя. Однако умные люди говорили другое – что во всем виноват топограф по фамилии Бялый. Карта выпускалась и редактировалась во время съезда народных депутатов в Москве, когда все это транслировалось по радио и телевидению и люди даже в магазин ходили с транзисторами в руке, чтобы не пропустить Сахарова с Афанасьевым и быть свидетелями того, как они подомнут под себя агрессивно-послушное большинство. Тогда же упомянутый выше топограф, слушая одним ухом про вынос задремавшего Ленина из Мавзолея, вдруг обнаружил на составленной уже мировой географической карте два Орлеана и нервно, в сердцах вычеркнул один из них как явную дичь. Знал бы он тогда, что широким росчерком своего административного карандаша он уничтожает всех родившихся младенцев, нескольких Героев Социалистического Труда, дохрамывающих свой век ветеранов ВОВ и просто трудящуюся молодежь, которой было в Орлеане немного, потому что все, кто имел про себя дальние виды, пробивались в Новосибирск, Барнаул и далее в Москву непосредственно к топографу Бялому, чтобы набить ему морду за все его дела.