Орел легиона

— Оставь его! Оставь! Он скачет в самую топь, словно нарочно тебя туда заманивает! Поворачивай назад! Не стоит он того!..

Голос кричавшего сорвался на хрип — больше у него не было сил орать во всю мочь. Стоявшие с ним рядом ещё двое охотников давно умолкли, понимая, что толку не будет: тот, кого они пытались остановить, нипочём не остановится, раз уж решил довести дело до конца.

Между тем олень, которого преследовал упрямец, действительно с каждым прыжком уходил всё дальше вглубь болота. Фонтаны мутной коричневой воды, взлетавшие из-под его копыт, ясно об этом говорили. Можно было попытаться выстрелить ему вдогонку, но этому мешали густые, в этом месте довольно высокие заросли дрока: среди ветвей лишь мелькали коричневые пятна, да временами на миг появлялась высоко вскинутая голова животного с широченным размахом мощных рогов.

Олень был матёрый, красивый самец, сильный и невероятно выносливый: вот уже час он уходил от погони и почти ушёл, хотя и был ранен: стрела одного из охотников угодила ему в переднюю ногу и торчала выше колена, наверняка причиняя боль и затрудняя бег. Тем не менее догнали его охотники только на краю болота, когда кусты уже скрыли беглеца и от луков было мало пользы, а дальнейшее преследование могло дорого обойтись: эта топь считалась непроходимой.

Предводитель охотников отлично это знал, но не остановился. И это было не лихое безумие незадачливого глупца: не раз и не два он уже преследовал здесь дичь, достаточно хорошо изучил ближний край болота, а потому прекрасно помнил, до какого именно места может ещё бежать за раненым оленем.

Прыжок с кочки на кочку, ещё прыжок. Кочка опасно заходила ходуном, стала уплывать из-под ноги, но охотник на ней не задержался. Ещё одним прыжком он махнул локтей[1] на семь-восемь вперёд и оказался на относительно твёрдой земле: тут был островок, за которым простиралась уже настоящая, опасная в любое время года трясина. Кусты впереди стали куда реже, и теперь преследователь увидел свою добычу: олень стоял, окружённый мерно колебавшимся папоротником, будто по грудь в зелёных морских волнах.

Теперь подстрелить его ничего не стоило, и охотник решительно вскинул давно приготовленный лук, одновременно правой рукой выдёргивая стрелу из колчана. С такого расстояния цель поразил бы и дротик[2], но, пускаясь в свой опасный бег по болоту, преследователь не захватил дротиков: и лишняя тяжесть, и, в случае чего, легко нарушить баланс. Ничего, стрела — тоже дело верное, особенно когда из десяти выстрелов по мишени все десять стрел ложатся в сердце-вину.

И вот тут олень вновь повёл себя не по-оленьи, так, как, скорее, мог повести себя загнанный кабан или волк. Внезапно развернувшись, он вдруг высоко подпрыгнул и, тоже достигнув твёрдой почвы, пригнув голову, кинулся на своего врага. Острый веер его рогов был нацелен в грудь охотника.

— Ого! — тот, казалось, обрадовался. — Вот это мне уже нравится! Будь же по-твоему!

Он бы три раза успел натянуть и спустить тетиву, но не стал стрелять. Напротив, отбросив в сторону лук вместе со стрелой, выхватил из деревянных ножен короткий обоюдоострый нож и, пригнувшись, спокойно ожидал удара. Но в последний миг, в тот самый, когда десяток костяных пик должны были войти в его тело, человек сделал один неуловимый шаг в сторону.

Те, кто ожидал его на кромке твёрдой земли, почти ничего не видели сквозь завесу ветвей. О том, что произошло, им сказали лишь три всплеска болотной воды, глухое фырканье и затем — короткий утробный рёв насмерть раненного оленя. Спустя краткое время кусты затрещали, разомкнулись, и победитель предстал перед своими спутниками, держа в опущенной левой руке лук и стрелу, правой придерживая на плечах обвисшую мощную тушу.

— Ты рисковал, Зеленоглазый! — Голос старшего из троих охотников-бриттов[3] обнаружил одновременно досаду и восхищение. — Как ни хорошо ты знаешь это проклятое болото, но нельзя быть уверенным, что духи не приготовили здесь новую ловушку.

— Эти ваши духи, если я правильно понимаю их сущность, могут устроить ловушку, и не только в болоте, ведь так? — старший из охотников усмехнулся и не спеша свалил тушу оленя в густой папоротник. — А за оленем я погнался не из одного только упрямства. Ты, Суагер, промазал и ранил зверя в ногу, верно? Это был твой выстрел? С такой раной он всё равно бы погиб, только промучился б несколько дней. По моему варварскому мнению, это жестоко. А по вашему варварскому мнению — нет?

Трое бриттов переглянулись и почти одновременно пожали плечами.

— Мы не добиваем из жалости, — проговорил один из них.

— А я и не из жалости добил оленя! — Голос Зеленоглазого прозвучал теперь устало. — Просто из уважения. Он здорово боролся и за свою жизнь, и за свою смерть. Не все люди так умеют. Давайте-ка вырежем подходящую палку, чтобы нести тушу вдвоём. А двое понесут поросят. Пора домой. Поделим добычу уже в городе. Согласны?