В орбите войны; Записки советского корреспондента за рубежом 1939-1945 годы

Поздней осенью 1938 года меня вызвали из Омска, где я работал корреспондентом «Известий», в Москву. В сером кубическом здании редакции на Пушкинской площади меня приняла К.Т. Чемыхина, «ведавшая кадрами», и, смущенно вспыхивая – она всегда краснела, когда говорила неприятное, – объявила, что меня не утвердили собственным корреспондентом газеты по Омской области, хотя я был им уже два года. Было решено, что собкорами должны быть члены партии, а я еще состоял в комсомоле.

– Но мы не хотим терять вас, – заверила меня Чемыхина – Нам нужен сотрудник в иностранный отдел. Вы ведь раньше были, кажется, связаны в какой-то мере с зарубежными делами?

– Не очень и недолго.

– А точнее?

До поездки корреспондентом «Известий» в Сибирь я около года работал ответственным секретарем журнала «Интернационал молодежи», который издавался Исполкомом КИМ, а в последние студенческие годы – в иностранном отделе «Ленинградской правды».

– Какой язык знаете?

– Немецкий немного. И английский совсем слабо.

– Точнее! Точнее!

Английским я занимался в Ленинградском институте истории, философии, литературы несколько лет назад, а немецким – в средней школе. Но как-то на лекции, еще на первом курсе института, бросил реплику на немецком языке; профессор удивленно замолк и спросил по-немецки:

– Вы говорите по-немецки?

Хвастун в студенте силен, и я также по-немецки ответил:

– Конечно!

Несколько дней спустя меня вызвали в Василеостровский райком комсомола и – как я ни клялся, что не знаю ничего, кроме пары ходовых фраз, – вынесли решение направить работать среди немцев, которых тогда было в Ленинграде много: в кризисные годы германские безработные приехали к нам. Меня тут же послали в горком партии, обязав явиться к человеку, отвечающему за политическую работу с немцами. Им оказался тот самый профессор, перед которым я так неумно похвастал. Я попробовал повторить свои клятвы, но он не стал даже слушать и выделил мне дом № 3 по Детской улице, почти на окраине Васильевского острова, где жили немецкие рабочие.

– Будешь помогать им знакомиться с нашей жизнью, – сказал профессор.

Среди немцев было много коммунистов и социал-демократов; они отнеслись к плохоговорящему на их языке студенту с великодушием людей, видящих слабости других, готовых скрыть их и помочь, Но студенту пришлось всерьез заняться немецким языком. Через год он не только говорил, но и писал по-немецки. Свою журналистскую практику я проходил в газете для немецких рабочих «Роте цайтунг». И хотя ее редактор, венгерский политэмигрант-коммунист, находил мой немецкий язык «варварским», он все же дал ему в своей характеристике похвальную оценку.

– А что вы делали в «Ленинградской правде?»

Эта газета давала в те времена много зарубежной информации и даже имела своих корреспондентов – местных коммунистов – в основных столицах Европы. Прямая авиационная линия связывала Ленинград с Берлином, редакция в тот же день получала германские газеты, а также бюллетень Коминтерна «Интернационале прессе корреспонденц» – «Инпрекорр», который печатался на особой тонкой бумаге. Мне полагалось читать эти газеты и бюллетень, выбирать интересные сообщения и статьи, переводить или писать на их основе заметки.

– Ну это, примерно, то, чем вам придется заниматься в нашем иностранном отделе, – заключила Чемыхина, выслушав мои рассказ.

Намерение редакции не обрадовало меня: не хотелось менять живую, подвижную и интересную работу корреспондента на чтение чужих газет. Да и редакционные друзья уговаривали не расставаться с «творческой работой» (в иностранном отделе они ничего творческого не видели).

– Нельзя собкором – становись спецкором, – убеждал заведующий корреспондентской сетью Сергей Галышев, погибший три года спустя в осажденном Севастополе.

Несколько моих очерков-подвалов появились на страницах «Известий», и даже «маститые известинцы» – Т. Тэсс, Е. Кригер, К. Тараданкин – уже одобрительно похлопывали меня по плечу и благословляли на «очеркистскую стезю». Руководитель одного из отделов, который печатал меня чаще других, отправился к заместителю главного редактора Я.Г. Селиху (редактора в газете не было уже несколько лет) с просьбой «не губить» молодого журналиста. Селих решительно отрезал:

– Он нужен в иностранном отделе. Пусть поскорее находит себе замену в Омске и перебирается в Москву…

В Москву я приехал за несколько дней до нового – 1939 – года. В столице была оттепель, моросил дождь, прохожие жались к мокрым стенам домов, спасаясь от грязной воды, которую разбрызгивали мчавшиеся машины. Человеку, прожившему несколько лет в Сибири, с ее крепкими, но сухими морозами, это было невыносимо, и я очень жалел, что позволил уговорить себя сменить Омск на Москву.