Опускается ночь

Katherine Webb

THE NIGHT FALLING

В Бари все пересаживаются на другие поезда, и платформа заполняется бесцельно топчущимися людьми, хмурыми и помятыми, словно они только что проснулись. В основном это итальянцы, по большей части мужчины. Клэр делает вдох, ощущает запах моря и тут же понимает, что ей непременно нужно его увидеть. Она идет одна неспешной походкой, оставив багаж и ни о чем не тревожась, а ведь раньше она извелась бы, опасаясь воров, краснея от косых взглядов или боясь опоздать на поезд. Это бесстрашие, не свойственное ей прежде, – одно из ее приобретений. Все то, что ей довелось увидеть и перечувствовать этим летом, все те ужасные события, что произошли на ее глазах, выжгли страх из ее души, но Клэр еще не знает, выиграла она в конечном счете или проиграла, возместят ли приобретения ее потери.

Улицы в Бари кажутся ей такими странными после многих недель, проведенных в Джое и массерии, они слишком просторные, слишком широкие и длинные. Но и здесь те же кучки возбужденных людей, то же ощущение затаившейся угрозы. В поношенном иностранном костюме, со светлыми волосами и отстраненным выражением лица, Клэр, идущая по улице, притягивает любопытные взоры. Должно быть, она никогда больше не увидит Апулию, ну и пусть, так тому и быть. Сегодня она сядет в поезд, уедет отсюда, и каждая секунда, каждая оставленная позади миля будет приближать ее к дому. Эта мысль заставляет ее замедлить шаг. Дома у нее больше нет. Еще одна перемена, еще одна потеря в череде прочих потерь, уравновешивающих приобретения. Она раздумывает над этим на ходу и решает, что это вовсе не плохо. Просто следующий шаг на пути к освобождению.

Блестит мостовая, истертая ногами, отполированная солеными брызгами; постепенно меняется цвет неба, оно кажется выше и шире. На какое-то мгновение взгляд Клэр устремляется ввысь, но тут открывается вид на пристань. Вот и море – прямо перед ней. Раннее утреннее солнце нежно поблескивает на поверхности воды, а ее цвет – настоящее откровение. Клэр подходит к самой кромке, пока ее взор не застилает синева. Синева, которая кажется живой, которая дышит. Это именно то, что Клэр искала, то, что хотела увидеть. Она растворяется в синеве, как растворилось в ней небо, и охватившая ее боль неожиданно приносит облегчение. Напоминание о том, что нужно двигаться вперед и не оглядываться. Она стоит долго, потому что знает, стоит ей повернуть назад, и этот цвет – чистейший ультрамарин – станет еще одним воспоминанием, самым дорогим и самым горьким.

Во время долгого пути в предрассветной темноте он слышал, как кто-то сравнил голод с попавшим в башмак камешком. Поначалу ты пытаешься не обращать на него внимания, он раздражает, не причиняя серьезного неудобства. Но потом начинаешь хромать, идти становится трудно. Боль усиливается. Он глубже и глубже впивается в твое тело, ты уже с трудом ковыляешь, работаешь все медленнее, и надсмотрщик злобно косится на тебя. Потом камешек доходит до кости, вонзается в нее, становится частью тебя, и ты ни о чем другом уже не можешь думать. Он разрушает твой скелет, превращает мышцы в труху. Говоривший все развивал и развивал эту тему, пока они медленно брели, и в самом деле чувствуя, как крошатся их кости. И много часов спустя Этторе продолжал размышлять над этим сравнением, расцвечивая его новыми деталями, – ни с того ни с сего слетавшие с языка замечания озадачивали тех, кто утром шел слишком далеко от него и не слышал этих разглагольствований, – тем временем их руки равномерными движениями срезали пшеничные колосья, поднявшееся солнце жгло спины и под мозолями вздувались волдыри. На фоне скрипа и стука деревянных щитков о деревянные ручки по-прежнему нет-нет да и слышалось его бормотание. Он превратит твою кровь в пыль. Он свалит тебя с ног. Поползет по позвоночнику и засядет в мозгу. И все это время Этторе думал о том, что сравнение глупое, хотя вслух этого не сказал. В конце-то концов, кто мешает тебе снять башмак и вытряхнуть камень?