Опухоль

Мама приказала, чтобы я ночевала у тети Нюси. Я молча оделась и вышла. Тетушка встретила ласково. Спросила, как мама себя чувствует, напоила чаем и уложила спать. Утром она пошла узнать, как там у нас. Вернулась, погладила меня по голове и сказала: «Все в порядке!»

Дома я увидела розовое личико, завернутое в пеленки. Отец поднял его надо мной и произнес хриплым голосом: «Теперь у тебя есть сестренка!» Положил ребенка в кроватку и ушел на рудник сказать, почему на работу не вышел. Новорожденной дали имя Оля. Скоро я заметила, что ей уделяют больше внимания, чем мне и тут же ощутила недовольство. Хотелось скрыться куда-нибудь надолго, чтобы меня не видели до тех пор, пока не соскучатся. И я скрывалась — когда родители начинали ссориться, убегала к Царенкам. Те обычно просили меня остаться ночевать; говорили, что как только наладится с войной, они из этих мест уедут и меня заберут с собой, но я плачу… Плачу!.. Плачу!.. Да и как не плакать, когда мне тринадцать лет и я зарабатываю — помогаю родным. Рисую игральные карты и выношу на базар, где хозяйничают полицаи и висит объявление-приказ:

1. Сдать всех лошадей.

2. Сдать санки.

3. Сдать теплую одежду — шапки, валенки, полушубки.

4. Базар разрешается только в воскресные дни.

5. По улицам более трех человек не ходить.

6. Молоко не продавать. Сдавать в кооперацию. Прием три раза в день.

Слышу в коридоре голос моего бывшего мужа — бывшего, потому что мы разошлись. Он пришел навестить меня. Открывается дверь в комнату и появляется его угловатая фигура. Покачиваясь из стороны в сторону, как перед прыжком через какое-нибудь препятствие, он стоит у моего изголовья. Покачиваться — его привычка. Мне противно видеть его сложенные вместе ладони и стыдливо шевелящиеся пальцы. Глаза его виновато бегают, боясь остановиться на моем лице и на моей голове — там из костного окна растет раковая опухоль, шишка цвета сырого мяса. Близкая смерть примиряет меня с действительностью. Я желаю всем остающимся только самого лучшего и прошу у Бога — да не оставит он своим милосердием мою дочь.

Здравствуй, Эля, — говорит муж.

— У-у-у! — отвечаю, сопровождая мычание кивком головы. Улыбаюсь, показывая на кресло. Мой бывший присаживается и смотрит на меня — чужой и нелюбимый.

Был издан приказ — ходить только до семи часов вечера. Там, где речка возле школы прорезает в холмах крутые обрывы, расстреляны партизаны. Что ни день, то облава. Отправляют в Германию. Не обошли и дядю Гришу. Через неделю после этого он постучался в нашу хату в три часа ночи — оборванный, худой и голодный. Мама тут же накормила его. Я не спала. Слышала его рассказ слово в слово. Согнали их и погрузили в вагоны, как скот. Он, когда его взяли, успел сунуть за голенище напильник. Поезд тронулся и прощай родные места.

— Смотрю сквозь зарешеченное окошечко и тоска на сердце. Мысль одна, что навсегда уезжаю, что буду встречать весну на чужбине. Ребята, говорю, есть напильник. Если бы среди нас оказался провокатор — капут. Перепилили решетку. Хорошо, что за это время не было остановок и проверок — увидели бы фрицы нашу работу и расстрел на месте. Я прыгал первым. Встал на чьи-то плечи и вывалился из окна в ночь. Упал удачно. Как раз на заснеженный склон. Что с остальными сталось, не знаю. Днем отсиживался в овраге.

Мама повела дядю Гришу к потайному погребу. Там он прятался целых два месяца. А затем пришла Красная Армия. На квартире у нас появился молодой офицер. Я помню, что звали его Сашей. Когда уезжал, говорил: «Как мне не хочется ехать, Серафима Матвеевна. Если буду жив, или если меня ранят, первое письмо напишу вам, а если писем не будет, знайте, что я убит»;

Мама плакала и я тоже, только в чулане, так, чтобы никто не видел.

— Как самочувствие? — спросила Валя, набирая из ампулы в шприц промедол.