Они жаждут

Этим вечером в очаге плясали демоны. Они крутились, изгибались и плевали искрами в глаза мальчику, который сидел у самого огня, скрестив ноги, как это часто делают дети, обладая невероятной гибкостью и ловкостью. Опершись подбородком о ладонь, локтями о колени, он сидел в тишине, наблюдая за игрой пламени, в шипении которого, казалось, таился секрет. Всего шесть дней назад ему исполнилось десять лет, но сейчас он чувствовал себя очень взрослым, потому что отца до сих пор не было дома, и демоны в пламени смеялись над ним. «Пока меня не будет, — сказал отец, наматывая на свою могучую медвежью руку витки толстой веревки, — ты должен заменять главу дома. Ты это понимаешь?» — «Да, папа». — «И не забывай приносить маме дрова, когда она попросит, и аккуратно складывай их у стены, чтобы дерево хорошо высохло. И делай все, что она попросит». — «Я сделаю».

Мальчик все еще видел перед собой суровое обветренное лицо отца, который возвышался над ним, как башня, чувствовал на плече его твердую, как камень, ладонь. Пожатием этой ладони тот словно напутствовал его: «Сынок, я иду на серьезное дело. Не забывай об этом. Следи за мамой и будь осторожен».

Мальчик понимал, и отец кивал с удовлетворением.

На следующий день утром он смотрел из окна кухни, как дядюшка Джозеф впрягает двух старых лошадей — серую и белую — в их семейный фургон. Родители мальчики отошли в сторону, остановились у запертой на засов тяжелой кованой двери. Отец надел шерстяную шапку и тяжелый тулуп из овчины, который сшила для него мама и подарила на Рождество в прошлом году. Потом отец набросил на плечо моток прочной веревки. Мальчик возил ложкой в миске с супом и пытался расслышать, о чем говорили родители. Он знал, что они специально понизили голос до шепота, чтобы ему не было слышно. Но он также знал, что если бы и услышал, о чем идет разговор, то все равно ничего бы не понял. «Это нечестно! — Мальчик запустил пальцы в суп и вытащил кусочек мяса. — Если я буду главой дома, то разве не должен я знать и все секреты?»

Доносившийся с другого конца комнаты голос матери вдруг вышел из-под ее контроля:

— Пусть идут другие, пожалуйста!

Но отец нежно взял ее за подбородок, наклонил голову и ласково посмотрел в ее серые, как утро, глаза.

— Я должен сделать это, — сказал он.

У нее был такой вид, словно она хочет заплакать, но не может. Она истратила весь запас слез прошлой ночью, когда лежала в соседней комнате на кровати с пуховой периной. Мальчик всю ночь слышал ее всхлипывания. Как будто тяжкие ночные часы надрывали ее сердце, и даже рассвет не в состоянии был залечить рану.

«Нет, нет, нет», — говорила теперь мать. Она повторяла это слово снова и снова, словно в нем заключалась магическая сила, которая могла помешать отцу шагнуть за порог, в снежный свет дня, будто это слово могло запечатать дверь, скрепить дерево и камень, удержать его.

Когда она замолчала, отец протянул руку и снял с полки над дверью двустволку. Он со стуком открыл затвор, вогнал в оба ствола патроны и снова аккуратно защелкнул его. Потом он обнял мать, поцеловал ее и сказал: «Я люблю тебя». И она прижалась к нему, как гонимый ветром листок. Тут в дверь постучал дядя Джозеф и позвал: «Эмиль! Мы готовы ехать!»

Отец еще мгновение прижимал ее к себе, потом поднял ружье, которое купил в Будапеште, и отпер дверь, сбросив с дужки засов. Он застыл на пороге. Вокруг него вились снежинки.

— Андре! — сказал он, и мальчик повернул голову. — Ты будешь заботиться о маме и о том, чтобы эта дверь оставалась на засове. Ты понимаешь?

— Да, папа.

Отец стоял в дверном проеме на фоне побледневшего неба и дальних красных зубцов гор. Он посмотрел на жену и тихо произнес три слова. Разобрать их было трудно, но мальчик уловил смысл, и сердце его вдруг забилось.

— Следи за моей тенью, — сказал отец.

Когда он шагнул за порог, на том месте, где он только что был, завыл ноябрьский ветер. Мать стояла на пороге. Снег путался в ее темных волосах, и с каждым мгновением она казалась все более и более старой. Глаза ее не отрывались от фургона, который тронулся с места, увлекаемый парой лошадей, и по мощеной дороге направился к месту встречи с остальными. Она долго еще стояла в дверях, и лицо ее казалось высохшим и постаревшим на фоне ложной чистоты снега, покрывшего мир за пределами дома. Когда фургон скрылся из виду, она отвернулась, затворила дверь и заперла ее на тяжелый засов. Потом взглянула на сына и сказала с улыбкой, больше похожей на гримасу:

— Садись делать уроки.

Прошло три дня с тех пор, как уехал отец. И теперь в очаге смеялись, танцевали демоны, и словно какой-то жуткий, непонятный дух проник в дом, устроившись в кресле между мальчиком и женщиной, занятых ужином, чтобы повсюду следовать за ними, как порыв ветра, несущий облако черной золы.

По мере того как уменьшался запас дров под стеной, в углах двух комнат становилось все холоднее, так что при дыхании уже виден был пар изо рта.