Охота на Овечкина

Михаил Анатольевич принадлежал к тем людям, о которых говорится – «ни Богу свечка, ни черту кочерга». Михаил Анатольевич носил фамилию Овечкин. И люди, верящие, что фамилии имеют определенное значение и даются нам неспроста, немало порадовались бы, на него глядя. Тупое кроткое лицо, обрамленное мягкими кудряшками белесого цвета, блекло-голубоватые глаза, лишенные выразительности, неопределенная фигура – скорее округлая, чем продолговатая, – так выглядел Овечкин. И жил он все больше молча, потому что стеснялся своего заикания.

Служил Михаил Анатольевич библиотекарем в маленькой районной библиотеке. И напрасно кто-нибудь с романтическим воображением предположил бы, что в груди его бьется сердце, обуянное жаждой подвигов и приключений, или же что за невысоким этим лбом кроется аналитический ум, способный на раскрытие самых загадочных преступлений. Изнутри Овечкин был в точности таков же, как и снаружи. Он принадлежал к породе молчаливых мечтателей, чьи грезы невнятны даже для них самих. Сознание в нем дремало себе потихоньку, и явь для него мало чем отличалась от сна. В любом месте, в любой обстановке он умудрялся выглядеть, как предмет мебели, и странно даже, что никто не садился по ошибке к нему на колени.

Жил Михаил Анатольевич со своей старенькой мамой в небольшой квартирке в центре славного города Петербурга, и опять же – если бы кто надумал поискать следов его личности среди окружающих вещей, то не нашел бы. Это была мамина квартира, и все в ней было мамино. А Овечкин пользовался лишь креслом, застланным ветхим гобеленом, когда смотрел телевизор, да узеньким диванчиком, когда спал. И ничего больше у него не было. Ни там хобби, ни даже журнала «Наука и техника». И книги-то Овечкин из библиотеки приносил исключительно по маминому заказу и их же и читал. Если читать хотелось.

Мама привыкла. Она привыкла к тому, что сын ее не удался, привыкла думать за него, а в общем-то, он и такой был ей хорош – недалекого ума, как она считала, и невидной внешности. Зато хлопот никаких, меньше даже, чем от домашнего животного – собаки там или кошки. Как с кошкой или собакой, она с ним и беседовала – не дожидаясь ответа.

Накануне того дня, когда Михаилу Анатольевичу должно было исполниться тридцать пять лет, мама его, выпив чаю, встала из-за стола, внезапно пошатнулась и рухнула на пол. И когда испуганный сын подбежал к ней, она уже не дышала. «Померла праведной смертью», – так объяснили ему соседи на похоронах. Овечкин не знал, что он сам думает по этому поводу, но уж спорить никак не стал бы.

После похорон, вспомнив про потерянный день рождения, он купил по дороге домой со службы бутылку сухого вина и маленький тортик, как делал всегда, пока жил с мамой. Войдя в квартиру, где стоял уже какой-то нежилой дух, он включил телевизор, сжарил себе яичницу и сел за стол.

Ни горя, ни печали он не испытывал. Все последние дни пребывал Михаил Анатольевич в состоянии странной оглушенности, словно бы не до конца понимая, что произошло и почему жизнь его должна теперь измениться. По сути, в ней и не могло произойти особенных изменений. Обслуживать себя он давно привык сам, равно как и поддерживать порядок в доме. Библиотекарской зарплаты вполне хватало на удовлетворение его более чем скромных потребностей, а в общении он не нуждался. Если бы его спросили, любил ли он свою мать, Овечкин, разумеется, ответил бы, что любил. И вполне искренне. Но было ли так на самом деле или же он просто привык к ее присутствию рядом – задаться таким вопросом Михаилу Анатольевичу в голову не приходило. Как, собственно говоря, он не задавал себе и вопроса, почему не испытывает горя. Только, сидя сейчас за столом, он все обводил и обводил взглядом стены тесной квартирки, которая отныне принадлежала ему одному, словно пытаясь понять, чего же в ней не хватает.

Так и не поняв, Михаил Анатольевич налил себе вина, поднял рюмку и приготовился выпить. И тут за спиной его что-то завозилось, зашуршало, и хриплый стариковский голос произнес:

– С днем рожденьица вас!