Огонь и дождь

Дом догорал во тьме. Густой дым тянулся из разверстых проемов окон и клубами поднимался вверх, образуя причудливые фигуры на фоне неба, принявшего жутковатый оранжевый оттенок. Морщась от резкого запаха и пронзительного воя сирен, Кармен вышла из съемочного автобуса телепрограммы «Новости после девяти». Ее вдруг охватила усталость, скорее моральная, чем физическая, и Кармен всеми силами постаралась не дать ей проявиться на ее лице. За последние несколько дней она уже видела, как сгорели один за другим двенадцать домов. Сначала это было захватывающе. Прекрасный материал для репортажа. Материал для ее работы. Но сегодня ей вдруг стало от этого тошно.

Утром во время завтрака она обнаружила, что, несмотря на постоянное мытье, ее волосы все равно пахнут дымом пожарищ. Ее барабанные перепонки все еще звенели от ночного завывания койотов, которых огонь выгнал из привычных убежищ в глубине каньона, а в окна кухни бесцеремонно ломилось раскаленное золотое солнце, сжигая жалкие остатки зелени в саду. Солнце превратилось во врага, в безжалостного убийцу всего, что когда-то украшало Долину Розы.

Этот дом, подобно другим, сгоревшим недавно, был расположен на краю Бурого Каньона — причудливо изогнутого живописного оврага, образовавшего широкое и глубокое ущелье на плодородных просторах Долины Розы. Буйные заросли сухого чапарраля были столь густыми и плотными, что в косых лучах заходящего солнца их можно было принять за гигантское покрывало, которое кому-то пришло в голову накинуть на землю. Однако теперь вся эта первозданная дикая красота была уничтожена. Уже много дней подряд жители долины просыпались в страхе, с трепетавшими от тревоги сердцами. Каждое утро они выглядывали из окон, чтобы узнать, как далеко по каньону продвинулся за ночь огонь, сколько еще земли он успел превратить в черную пустыню, насколько приблизилась к их жилью жуткая завеса дыма.

Прижимая к носу надушенный носовой платок, Кармен стояла перед полыхавшим домом. Съемочная группа суетилась вокруг с аппаратурой, а возле Кармен крутился, то и дело осведомляясь, Крейг, собиравший для нее информацию у пожарных и шоферов «скорой помощи». Похоже, что этот домишко в стиле ранчо, размером чуть больше трейлера, никогда и не выглядел особенно презентабельным, однако трудно было говорить об этом с уверенностью после всего, что здесь только что произошло. Он стоял на небольшом выступе плато, нависавшем над каньоном. В крохотном заднем дворике еле помещались качели и детская горка, мрачно сверкавшая обнаженной полосой стали в отблесках пламени. Возле качелей валялся трехколесный велосипед, а по засыпанной пеплом узкой площадке, служившей передним двориком, были рассыпаны игрушки. На короткой подъездной дорожке стояло несколько пузатых черных саквояжей. Бурый Каньон позади дома превратился в грозно ревущее море огня. Кармен сделала несколько шагов по направлению к каньону, чувствуя себя загипнотизированной ужасом происходящего. Наверное, так должна была бы выглядеть преисподняя, если бы она и вправду существовала.

Над морем разбушевавшейся стихии выписывал пируэты маленький самолетик, рассыпая химикалии, а за спиной Кармен пожарники, не жалея драгоценной воды, поливали ею соседние дома, стараясь спасти их от ненасытного пламени. Какими же крошечными казались они здесь — и пожарники, и самолет! Какими беспомощными!

Крейг снова оказался возле нее. Он сообщил адрес сгоревшего дома, время начала пожара и мрачные прогнозы по поводу возможности возгорания соседних домов. Его темные редкие волосы растрепались и торчали какими-то немыслимыми вихрами, а глаза дико поблескивали. А ведь он обожал такую обстановку, подумала Кармен, записывая информацию у себя в блокноте.

— Погибшим детям было два, четыре и пять лет, — бубнил у нее над ухом Крейг.

— Погибшим детям?! — застыв, переспросила она. Это правда, дома горели один за другим, но жертв до сих пор не было.

— Ага, — и Крейг кивнул в сторону саквояжей, стоявших на подъездной дорожке. Кармен прошиб холодный пот: она поняла, что в этих «саквояжах» были укрыты не вещи погорельцев, а детские тела. Ее колени внезапно задрожали, и она снова прижала к носу надушенный платок.

— Эй! — обратился Крейг к коллегам. — Как звали этих детей?

— Иозеф, Эдвард и Хейзл[1], — крикнул кто-то позади них, и Крейг затряс головой, не в силах подавить смешок.

— Хейзл, — повторил он. — Ты можешь себе представить, чтобы ребенка назвали Хейзл? — Казалось, что его голос доносится откуда-то издалека.