Огненный пес

Хмурое зимнее небо опускалось моросящим дождем на деревья парка. Их мокрые верхушки были видны из-за моего письменного стола. И именно к ним отправился я в некоторой послеполуденной меланхолии, чтобы возродить воспоминания не совсем свои и впечатления от совсем другого места. Эти вытянутые по струнке аллеи с их слишком правильной перспективой, эти животные из металла и камня, сидящие на своих пьедесталах, и широкие зеркала вод, окаймленные желтоватой плиткой, издавали какой-то жалобный звук. Однако и эти деревья благородных пород, и бесконечные оттенки синевы в вечерних сумерках, и водоемы, мрачный цвет которых придавал плавающим в них лебедям вышедшую теперь из моды поэтичность, помогли мне понемногу воссоздать ту заброшенную и дикую местность, где жил и страдал герой этого романа Эспри де Катрелис. Олени, нежные золотисто-бронзовые лани, волк, которому бульдог из цемента прокусывал горло, увиденные через призму благожелательности и интереса, напомнили мне отдаленно самых первых обитателей этих лесов и скал.

Иногда я отправлялся также в Долину Волков, но не затем, чтобы вновь увидеть дом Шатобриана, а в те деревья, что он любил: «Магнолию, обещавшую цветок на могилу моей Флоридьены, сосну Иерусалима и кедр Ливана, посвященные памяти Жерома, лавровое дерево Гренады, платай Греции, дуб Арморикии, у подножья которых я выправлял Бланку, воспевал Симодосею, сочинял „Велледу“. Эти деревья рождались и росли вместе с моими мечтаниями…»

Проблуждав таким образом, пространствовав с записными книжками в карманах, наслушавшись шелеста листвы под ногами, надышавшись запахами коры и мха, я возвращался к своей заключенной в стекло и бетон обычной жизни. Именно благодаря этим странствиям я написал историю о другом времени, столь, как мне кажется, романтичную, что в наши дни она, пожалуй, может вызвать и недоверие, поэтому я сошлюсь на одного родственника Эспри де Катрелиса, обратившегося ко мне с просьбой изменить имя его предка и названия некоторых мест… Но еще более чем воспоминаниям этого человека, своим появлением на свет эта история обязана звуку охотничьего рожка и лаю своры собак, затихающим в опускающихся на лес вечерних сумерках.

Стояла холодная и ясная осенняя ночь, на небе светила полная луна. Ее лучи обтекали стволы пихт, серебрили вершины холмов, похожих на встревоженных случайным бродягой кабанов, и далее, обрамляя пейзаж, густую листву дубов Бросельянда, древнего прибежища друидов или волхвов. Игра света и тени превращала эту бледную картину в подобие обесцвеченных временем, но от этого ставших только еще более ценными гобеленов. Густой кустарник оплетал подножия пихт, папоротник сгибал стрелы своих побегов под их тяжелыми и низкими ветвями; поднимающийся от унизанной бисером дождя травы, от размягченной под дневным ливнем земли пар собирался клубами и образовывал стены тумана. Это дышали растения, и их дыхание растекалось по бороздившим лес лощинам. Блестящие длинные стрелы света пронизывали темную листву и играли на сероватых желваках скал, на пупыристых наростах, украшавших стволы деревьев, на свисающих длинными бородами плетях плюща. Все имело какую-то нематериальную прелесть, удивительную хрупкость и странную отчетливость сновидения, когда в момент пробуждения фантастические грезы идут на приступ реальности и, подобно высоким волнам океана, ударяющим в границу суши, теряют свою форму. На всем лежал серебристый отблеск паутины, которую можно увидеть в саду, когда, пропитавшись предрассветной утренней росой, она дрожит в первых лучах солнца. Все было напоено таинственной, тонкой тревогой: и темные кроны пихт, и особенно царящая повсюду тишина.