Огненная дева

Часть 1

Старый дуб прямо у кладбищенской ограды. Я с ним уже срослась прям. С тех пор как руки и ноги мои стали довольно ловкими, чтобы вскарабкаться на широкие ветви, я, как только заканчивала мамашины поручения, неслась сюда закоулками, чтобы никто не заметил. Отсюда лучше всего видно площадь и караульную башню. Моя любимая ветка как раз напротив окна капитана замковой стражи. В полдень яркое солнце отражается от стёкол и ослепляет — совсем ничего не рассмотреть, только глаза слезятся. Но этому радоваться можно — уже с год как в полдень к капитану приходит Малена из булочной, вроде обед приносит. Только платье у неё с каждым днём всё откровеннее, того и гляди, груди вывалятся прямо капитану на стол. Та ещё потаскуха. Я как-то на спор закинула ей яблочный огрызок прямо в вырез. Вся улица смеялась. Ох и ругалась она — каждая торговка на рынке слышала. Нет уж, капитан на такую на позарится. Она к нему и так, и эдак, а он ни в какую. Кивнёт головой: 'Спасибо, мол, за обед', - и всё, свободна, катись назад на свою торговую улицу.

А как только часы на башне отобьют шесть, капитан идёт проверять караульных. Сначала накидывает на белоснежную рубашку тёмно-синий камзол с серебряной вышивкой, поверх перестёгивает серебристый пояс, на котором позвякивает меч, убирает чёрные, блестящие волосы под берет, украшенный камеей с гербом королевства, и чеканным шагом выходит из кабинета. Мне кажется, я каждый раз слышу, как его сапоги стучат по пыльной лестнице башни. Да, лестница обязательно должна быть пыльной, хотя вроде бы мать Хлои работает в башне поломойкой и драит там деревянный пол дважды в день.

Вместе с двумя поручиками капитан обходит городскую стражу, проверяя посты. Если мамаша не отделывает меня до полусмерти, я могу тихонько красться за капитаном и смотреть, как он отчитывает нерадивых солдат. Хотя какой там отчитывает — просто смотрит на них этим своим ледяным взглядом, и бедолаги тушуются, начинают лепетать что-то в оправдание. Стражники выглядят такими жалкими — плюнуть и растереть хочется. Они потом на ребятне отыгрываются. Я недавно несла мамаше две корзины с капустой, и долговязый Щуп поймал меня за ухо. Взбрело в его дурную голову, что я эту капусту украла. Вот идиот, — кто же крадёт капусту корзинами?

Этот Щуп — самый злобный из всех караульных. Как схватит за ухо или за бок, синяки потом неделю сходят. Вот когда капитан ещё в карауле служил, он никого из наших не обижал. Да и не замечал даже. Куда уж нам, оборванцам из трущоб. Мы тут родились, тут и помрём в старости. Я, если мамаша раньше не пришибёт, кем вырасти могу? В лучшем случае доверят комнаты на постоялом дворе мыть.

Часы на башне пробили четыре раза. Я спустилась на землю и потащилась в сторону трактира. Нужно было почистить стойла — чем быстрее, тем лучше. Иначе до шести не успею.

Летом работы больше, но зато тепло. Зимой дуб заносит снегом, да ещё и льдом прикрывает, тяжело забираться. И сидеть приходится не прямо напротив кабинета, а чуть поодаль — листва же не прячет. Один раз меня чуть не заметили — пришлось срочно давать дёру, да я ещё и спрыгнула неловко, ногу подвернула. Мамаша меня половником отходила — решила, что я притворяюсь, от работы отлыниваю. Хозяин её, правда, пристыдил слегка, да толку от этого никакого. Не к добру он за меня заступился, посматривает теперь странно как-то… Мамаша стала мне работу не в таверне подбирать, всё на конюшне да в поле, чтобы я подальше от хозяина держалась. И то радость. Конюх меня не лупит, разговаривает со мной по-доброму, работой особенно не нагружает, можно подольше на дубе посидеть. Наверное, это оттого, что он тоже сирота. Я-то родителей своих и не помню уже, померли рано, но гостиница тогда ещё наша была. А как их не стало — мамаше отошла. Она мне то ли тёткой, то ли бабкой приходится, я не спрашивала. Хорошо ещё, что на улицу меня не выкинула, воровством долго не проживёшь, а на улицу потаскух меня работать не возьмут. Не то, чтобы я туда рвалась, но, говорят, капитан иногда наведывается в нанкину таверну…

— А, пришла таки. Радуйся, что Розы нет, она бы тебя за опоздание так отодрала! — Керо-конюх сплюнул и уткнул руки в боки. Сердится вроде как, но я-то знаю, что он улыбается в усы.

— Не за это, так за другое отдерёт. Чаво печалиться-то? — отозвалась я, подходя к стойлам.

— Какое такое 'чаво', балда несусветная. Сколько раз тебе талдычил не 'чаво', а 'чего'. Разговариваешь, как торговка, — конюх покачал головой и отправился к колодцу. Когда-то Керо служил то ли у знатного рыцаря, то ли у какого-то барона, нахватался там умных речей, грамоту выучил. Теперь вот на мне отрывается. Хвалит даже меня иногда, говорит, соображаю быстро. Мне все эти науки ни к чему, но капитан-то умеет читать и писать, чем я хуже?