Одинокое письмо

Отец — выпускник Сельскохозяйственной академии им. К.А. Тимирязева, в Великую Отечественную войну — лейтенант, ранен при форсировании Днепра, после войны — преподаватель. Мать окончила Ленинградскую консерваторию по классу фортепиано. В эвакуации оказалась на Урале. Первые годы детства Беллы Улановской прошли в старинном уральском городе Ирбит. После войны семья вернулась в Ленинград.

В 1967 году Белла Улановская окончила филологический факультет Ленинградского университета. Работала корреспондентом газеты «Ленинградский метростроитель»; затем участвовала в создании экспозиции Литературно-мемориального музея Ф.М. Достоевского, со дня его основания (1969) работала научным сотрудником.

Герои ее научных изысканий — А. Блок, А. Григорьев, Ч. Валиханов, Ф. Сологуб, Ф. Достоевский. С докладами о них она выступала на региональных и международных научных конференциях в 1967–2004 годах.

Со студенческих лет странствовала в одиночку по отдаленным деревням Северной и Центральной России, тогда же начала писать прозу. Охотник.

Первая существенная публикация в советской печати — повесть «Альбиносы» — оказалась возможной в 1985 году (сборник «Круг»), До этого Белла Улановская печаталась в самиздатских ленинградских журналах «Звенья», «37», «Часы», «Обводный канал», в парижских эмигрантских журналах «Эхо» и «Синтаксис»; в 90-е годы — в журналах «Нева», «Новый мир», «Знамя». Входила в «Клуб-81». Лауреат Царскосельской премии (1994).

Белла Улановская читала свою прозу на IV конгрессе по изучению СССР и Восточной Европы (Харрогейт, Великобритания, 1990) и на международном коллоквиуме «Weibliches Schreiben» («Женское письмо»; Санкт-Петербург, 2002), на симпозиуме «PALTTA-BALLTTO» (Финляндия, 1994) и на фестивале «Women of Russia in Art» (Лондон, 1995). В 1992–1996 годах выступала перед читателями в университетах Брюсселя, Антверпена, в Оксфордском и Люблянском университетах.

Творчество Беллы Улановской высоко ценили Ю. Казаков, А. Синявский, Лидия Гинзбург, В. Кривулин.

Проза Улановской переведена на английский, итальянский, финский, сербский, французский и немецкий языки.

Включенные в сборник произведения Беллы Улановской по разным причинам в свое время не были опубликованы, на одной из них хочется остановиться.

Ранняя вещь — «По тоням» (1967–1968) — была в 1969 году отвергнута молодежным всесоюзным журналом, видимо, не в последнюю очередь потому, что уж слишком в ней была заметна установка автора на бессюжетность повествования.

Это свойство прозы Беллы Улановской станет определяющим в ее творчестве к середине 70-х годов. Даже в «Путешествии в Кашгар» отдано предпочтение причудливому развитию и метаморфозам авторской мысли перед связным описанием событий. Белла Улановская сама отмечала эту особенность построения повести (в письме 1976 года): «Мне удалось очень удачно, я довольна, ввести в повествование фигуру хроникера, вещь не новая, но никого еще не подводила. Получается на широком дыхании и не мешает свободным метафорическим ходам».

Ко времени окончания «Альбиносов» (1979) Белла Улановская отчетливо понимала, что они написаны, как об этом она сообщала своему адресату, в «жанре новом»; что фрагментарная манера письма для нее (как автора) органична и что она существует не в качестве вкраплений в сюжетный текст, а как нечто эстетически значимое само по себе.

Вместе с тем, когда «Альбиносы» были напечатаны (сперва в самиздате, затем в парижском журнале «Эхо» (1984) и в 1985 году в сборнике «Круг»), стало очевидно, что многие читатели и большинство критиков, воспитанные на традиционной сюжетной прозе, с трудом воспринимают непривычный способ повествования (пожалуй, исключением были появившиеся в 1984 году положительные рецензии в «Континенте» и «Русской мысли»).

Возможно, это повлияло на решение Улановской не печатать такие вещи, как «Внимая наставлениям Кэнко» (1991) и «Из книги Обращений» (1998).

«Одинокое письмо» Белла Улановская не успела опубликовать.

И вот я снова в Колежме.

Только нет уже той привычной легкости первых дней в новой деревне, когда ты еще не прошел из конца в конец, когда все кажутся на одно лицо; ты еще не был на море, не ездил на покос, не жил на рыбацких тонях, не знаешь, откуда привозят эти лиловые водоросли, а только жадно расспрашиваешь.

Как непохожа эта деревня на другие северные деревни, где мне приходилось бывать.

Я вспоминаю свой первый приезд в Колежму. Я иду по скользким от овечьего помета мосткам, и встречные, ответив на приветствие, оглядываются, дети перестают раскачивать старый карбас на реке и застывают.

Высунулась из-за занавесок старуха:

— Куды, Наумко, запохаживал? Марью ищешь?

Горбун страшен, в непомерных резиновых сапогах, раскачиваясь, обходя лужи, стараясь не подпрыгивать и не заноситься, согнувшись, опирается на палку.