Одинокая девушка

Лоррен нагнулась над кроватью и поправила шерстяные одеяла.

– Все-таки я не могу понять, – продолжила она, обращаясь к своей матери, – зачем нам сдавать комнату, мы что, нуждаемся в деньгах?

Миссис Феррерс казалась слегка возмущенной.

– О, совсем нет, дорогая. У меня теперь прекрасное место, плюс твой заработок – сейчас мы в полном порядке.

Она начала ловко застилать кровать вышитым шелковым покрывалом. Лоррен заметила, что мать недавно побывала у парикмахера: вся седина искусно закрашена, локоны лежат аккуратно и красиво. Легкий и умелый макияж в сочетании с прекрасной прической делали мать моложе и привлекательнее. Однако Лоррен были не по душе ухищрения ее матери, которыми она старалась бороться с неизбежным. Она хотела, чтобы та уступила элегантному среднему возрасту, как другие женщины. Но на все замечания дочери мать возражала, что должна следить за своей внешностью.

– Я теперь вдова, – говорила она, – и мне приходится самой заботиться о себе. В моем возрасте и при моей работе необходимо выглядеть элегантной.

Отец Лоррен умер от болезни сердца пять лет назад, его смерть выбила Берил, мать девушки, из колеи, и она долго не могла прийти в себя от горя. Но нужно было как-то продолжать жить, и, сняв траур, Берил с прежним оптимизмом и неисчерпаемой энергией, которые были всегда присущи ее характеру и вызывали любовь окружающих, вновь с головой окунулась в дела.

Берил недовольно взглянула на коричневую юбку, белую свободную блузку и серый старый кардиган дочери и сказала:

– Лорри, ты бы не могла сегодня найти что-нибудь поприличнее, в порядке исключения? И почему бы тебе не подкраситься? – Она посмотрела на часы. – Он будет здесь с минуты на минуту.

Лоррен нахмурилась:

– Ты же знаешь, мам, что я не крашусь. Так почему в честь будущего постояльца я должна изменять своим привычкам? И переодеваться я тоже не буду. – Она оглядела себя, подумав, что ее мать ни за что бы не стала принимать гостя в таком затрапезном виде, но еще раз упрямо повторила, что не собирается ничего менять.

– У тебя такая фигура, дорогая, – покачала головой Берил. – Ты должна показывать ее, а не скрывать под этим мешком. – Она тяжело вздохнула. – Трудность в том, что ты унаследовала отцовскую чопорность, хотя он был славный человек. Вы оба неисправимы. Ты должна избавиться от этого, раскрепоститься. Смотришь на всех, как бука. – Легким движением Берил поправила букет в вазе на маленьком столике, и спальня благодаря ее стараниям превратилась в уютную, опрятную комнату. Не оборачиваясь к дочери, она заметила: – Ты ведешь себя так, будто не рада приезду гостя и не собираешься даже поприветствовать Алана.

– Я не считаю его приятным гостем – ты же знаешь, что я думаю о журналистах.

– Лорри, он сын моей близкой подруги, Нэнси Дерби. Когда она написала, что Алан будет жить в нашем городе и работать в местной вечерней газете, я… ну… я подумала об этой пустующей комнате и…

– И предложила ему остановиться у нас.

– Совсем ненадолго, дорогая, – поспешно успокоила дочь Берил, но в глубине души она знала, что сделает все, чтобы Алан остался в ее доме как можно дольше. – Пока он не найдет для себя что-нибудь более подходящее. – Она помолчала, а потом пустилась в воспоминания: – Маленьким мальчиком он был ершистым, неразговорчивым и нелюдимым. Ему ничего нельзя было сказать. – Берил немного поколебалась. – Когда я виделась с Нэнси в последний раз, несколько лет назад, она сказала мне, что Алан сильно изменился.

– Он женат?

– Нет, несмотря на возраст. Должно быть, ему уже около сорока. Нэнси говорила, что он все так же неравнодушен к девушкам. – Она застенчиво засмеялась, как будто сама была девушкой, и Лоррен подумала, что по внешнему виду ее матери никто не догадается, сколько ей лет.

Лоррен вдруг поймала себя на мысли, что ее мать неспроста с такой радостью и надеждой ждет молодого постояльца. Внезапно прозвенел дверной звонок, и рука Берил машинально потянулась к и без того идеально лежащим волосам.

– Это он, дорогая. Открой ему, Лорри, я должна привести себя в порядок.

Лоррен медленно пошла по лестнице. Вдруг, к своему удивлению, она остро ощутила свою непривлекательность и неэлегантность и уже жалела, что не послушалась матери и не переоделась. Теперь ей даже хотелось произвести впечатление на мужчину, смутный силуэт которого виднелся за узорным стеклом входной двери. Но она тут же разозлилась на себя: «Не будь дурой. Он просто журналист, а значит, подонок, накипь земли» – и открыла дверь.