Одиночество

— Мне всегда попадаются едящие соседи. И едят они обычно всю дорогу. Едут и едят, едят и едут. То ли они развлекаются так, то ли что. Скучно ехать много часов, вот и едят. А я не ем. И еды с собой не беру. Однажды в поезде ехала — ночью желудок заболел, чуть с ума не сошла. Три часа, еды нет, желудок болит. Вот. Постучалась к проводнице, она злая и заспанная выглядывает, я спрашиваю: «У вас есть еда?» — а она со злобой отвечает: «Ничего нет!» И закрывает свою дверцу. Вот. Но желудок-то болит, что делать… Я стучу снова, она открывает и сразу как бульдог сжимается — «Ничего нет!» — кричит, и закрывает. Думала, вообще умру. Но… да… да, уже скоро, полчаса осталось. Ты иди, я позвоню, как доеду. Пока.

«Объявляется посадка на скорый поезд номер 1607, Санкт-Петербург — Нерюнгри, поезд находится на втором пути. Нумерация вагонов начинается с головы состава». Нерюнгри? Или нет? Послышалось? Какой подвижный вокзал. Люди шелестят, как насекомые, повсюду гул. Муравейник, честное слово.

Я встала, потянулась и посмотрела по сторонам. Моментальное желание сходить за кофе исчезло так же быстро, как и появилось. За неимением лучшего, я снова села. Неужели и впрямь Нерюнгри, что за странность. Я задремала.

«Объявляется посадка на скорый поезд номер 7, Санкт-Петербург — Севастополь, поезд находится на пятом пути. Нумерация вагонов начинается с головы состава». Теперь я встала с целью. Никогда не любила сидеть на вокзале. Лучше уж сразу залезть в вагон, и оставшиеся мои сорок восемь питерских минут глядеть, как люди, пыхтя, наводят комфорт для своего путешествия. И едят, конечно. Обязательно будут есть и пить.

«Продолжается посадка на скорый поезд номер 1607, Санкт-Петербург — Нерюнгри, поезд находится на втором пути», — сообщил голос, как будто подбадривая. Нерюнгри. Город и город. И чего это он так сильно звякает у меня в голове? Не-рюн-гри, Не-рюн-гри. Город, звучащий, как идущий поезд; в нём гремят подстаканники и где-то плачет неугомонный ребёнок, цыганка ходит между вагонами, предлагая семечки и пиво, а с верхних полок свешиваются угрожающего вида баулы. Проходя под электронным табло, я поискала глазами число «1607» — и не нашла.

Перрон был полон народа. Большинство, скорее всего, не доедет до Севастополя. Как и я, что характерно. Какой мутный вечер, хоть и весна.

Идя сквозь толпу, я заметила перед собой рыжую девочку. Она шла, тащила за собой клетчатую сумку на колёсиках, курила. Вот она бросила недокуренную сигарету и приостановилась на мгновение, чтоб растоптать её ногой. Обернулась, и я встретилась взглядом с её синими, прозрачными, немного бумажными, испуганными — очень знакомыми — глазами. Питер научил меня видеть таких людей. Она смотрела на меня, и казалось, это продолжается вечно; но вечность, длинной в полсекунды, закончилась, и она пошла дальше, придерживая плащ освободившейся от сигареты рукой. Из кармана плаща высовывался блестящий бок сотового телефона, опасно качаясь над пропастью перрона. Я почти видела сквозь её голову, как она сдувает время от времени непослушную, лезущую в глаза чёлку.

От моих шагов вздрагивал перрон, как спящий кот, к которому прикасаешься пером. Дойдя до своего вагона, я предъявила билет безликому проводнику, он сказал моё место и забыл о моём существовании. Я зашла. В вагон. Я зашла. В купе. Я села на свою полку у окна, и двое соседей, сидящих напротив, на мгновение замолчали.

Они ели курицу. Двое крупных мужчин. Я достала телефон, и написала сообщение: «Представляешь, ещё даже не поехали, а уже едят». Отправила. Мне показалось, что мужчины пристально посмотрели на меня.

Пять минут они вполголоса говорили о какой-то Ларисе, а потом пришла женщина, которая и оказалась Ларисой. Она села рядом со мной, и спросила, как меня зовут. Зачем-то я соврала.

Поезд тронулся. Я смотрела в окно, мимо меня проносились столбы.

Я попросила женщину встать, чтобы сложить багаж — почему-то я этого не сделала сразу. Женщина пересела к мужчинам, попросив их подвинуться с томной интонацией в голосе. «Подвиньтесь, господа», — сказала она. Я подняла полку, и с трудом поместила под неё свою клетчатую сумку на колёсиках… клетчатую… как так? У меня же не было сумки. Я посмотрела на себя в зеркало на дверце купе, и на меня оттуда глянула рыжая девочка. Я не была рыжей, почему в зеркале она?

Я снова села. Поезд медленно вкатывался в ночь, и голова становилась всё тяжелее. Утяжелялись веки, глаза видели всё хуже. Женщина-Лариса снова сидела рядом со мной.