Очень недолгая сенсация

Не так давно, погожим июньским утром, Дженни Уинделл открыла своим ключом входную дверь Обурн-Лоджа и, задумчиво что-то напевая, поднялась по лестнице в гостиную. Увидев тело своей тети Джейн на коврике рядом с открытой дверью, она очень удивилась. Разумеется, уже давно было ясно, что тетя Джейн плохо кончит. Мало того что ее черные волосы были подстрижены коротко, как у мальчика, она еще курила сигареты, вставляя их в длинный алый мундштук, и водила знакомство с Ситуэллами[2]. Кроме того, она играла по воскресеньям в дурацких спектаклях, любой из которых ничего не значил, или значил то, что вам казалось, он значит, — а это вряд ли было возможно. А еще ходили слухи, что она… но, разумеется, это неправда. Все же ее отец служил своему королю в Индии, и Уинделлы всегда считались знатью.

Удивительно было не то, что тетя Джейн так коротко подстрижена, и не то, что Дженни, поднявшись по лестнице, обнаружила ее тело в гостиной. Дженни была довольно начитана и знала, что люди то и дело, поднявшись по лестницам, обнаруживают тела в гостиной. Только прошлым вечером Майкл Аллоуэй, барристер по профессии, обнаружил тело хорошо одетой женщины на своем коврике перед камином и лежавшую рядом записку, смысл которой Дженни до сих пор не удалось разгадать. Сегодня утром, путешествуя от одной витрины магазина к другой, от одного прилавка к другому, она обдумывала возможность собственного романтического приключения, что гораздо легче обдумывать, когда ты на Бромптон-роуд, а не на седле какого-нибудь арабского шейха. Труп… молодой красавец детектив… Олд-Бейли[3]… Дженни Уинделл дает свидетельские показания: драматичное свидетельство. («О, здравствуйте! Нет, я просто заглянула… благодарю вас».)

Нет, удивительным было то, что тетя Джейн вообще оказалась в Обурн-Лодже. Ее не было здесь, дай подумать, Дженни, — наверное, лет восемь. Счастливое время, рассуждала про себя тетя Кэролайн (добропорядочная тетя), потому что для Дженни было гораздо лучше, что рядом нет Джейн. Она могла повредить Дженни, заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку. Это великое счастье, что Джейн навсегда уехала из Обурн-Лоджа восемь лет назад.

А теперь Джейн вернулась в Обурн-Лодж… и Дженни увидела ее снова, после этих восьми лет… и это могло повредить Дженни и заронить какие-нибудь дурные мысли в ее головку.

«Ой!» — произнесла Дженни. А потом: «Ну вот!» А потом удивленно: «Да ведь это тетя Джейн!»

Даже спустя восемь лет в этом не было никаких сомнений. Гладкая черноволосая голова, нелепые цыганские серьги, забавно подбритые брови над раскосыми глазами, пресловутый мундштук, который теперь валялся на полу, разбитый на несколько кусков, — все это было так давно и хорошо известно всем, кто читает «Санди пейперз», что любая из читательниц тут же воскликнула бы: «Да ведь это Джейн Латур!» «Санди пейперз» не была вхожа в гостиную Обурн-Лоджа, ни в коем случае. Мистер Гарвин из «Обсервера» был вхож, потому что отличался патриотизмом и делал все, что в его силах, для блага Англии; но ведь это совсем другое. Это была более Государственная Газета. Чтобы заглянуть в «Санди пейперз», нужно было спуститься в кухню… и подождать, пока кухарка скажет: «Вот тут еще кое-что написано о вашей тете, мисс Дженни. Я для вас вырезала». И из того, что выреза́ла кухарка, и из иллюстрированных журналов, над которыми ее светловолосая головка склонялась в парикмахерской, и из детских воспоминаний восьмилетней давности у Дженни сложился такой полный портрет тети Джейн, о каком только может мечтать любая племянница.