Оборотни Трансильвании. Я не вампир, я котик! (СИ)

— Нет, доамна Димитреску, я не забыла. Да-да, почти готово все. Буквально в понедельник могу принести вам черновую версию. Да-да, конечно. Ну, что вы! Разумеется. До… до свидания, — промямлила я в пустоту, ведь моя собеседница уже отключилась.

Отложив телефон, я тяжело вздохнула. Каждый разговор с доамной Димитреску это хождение по минному полю. Гораздо проще было бы, если бы мне действительно было что показать ей, но правда в том, что моя магистерская на сегодняшний день состоит из трех неловких абзацев введения и скудного плана. А ведь уже ноябрь.

Я ненавидела откладывать важные дела на последний момент, но иначе никак не получалось. В последнее время я чувствовала, что лавина дел буквально погребает меня под собой, не оставляя времени даже на лишний вздох. Возможно, идти в магистратуру было немного опрометчиво, учитывая обстоятельства, но что сделано, то сделано.

Студенческая жизнь никогда не бывает легкой, но когда ты учишься в магистратуре, брать деньги у родителей уже как минимум неприлично. Поэтому четыре вечера в неделю я провожу, обслуживая столики в котокафе, а по выходным еще и подрабатываю в прачечной самообслуживания. Ага, такое вот самообслуживание. Неудивительно, что со всей этой катавасией мне совершенно не хватило времени на давно запланированную поездку в Бистрицу, где в библиотеке должны храниться неоцифрованные сборники колыбельных пятнадцатого века. Пришлось все откладывать на последний момент, а потом мчаться на вокзал с такой прытью, словно за мной гонится Брэм Стокер во плоти.

Так вот и вышло, что сырым ноябрьским вечером я запрыгнула в поезд Клуж-Напока — Бистрица и, устроившись в уголке с книжкой, погрузилась в составление плана моей будущей магистерской работы, которая легко откроет мне двери в мир больших исследований.

А вот вагонная дверь на одной из промежуточных станций открылась тяжело и со скрипом. Вздрогнув от неожиданности, я подняла голову. Невысокий бледный старик с густыми седыми бровями и пронзительным взглядом выцветших карих глаз вошел. Поезд запыхтел, набирая ход, и помчался дальше. Старик прошел по полупустому вагону, придирчиво осматривая сиденья, и, в конце концов, устроился напротив, начав внимательно рассматривать уже меня. Я вернулась к своему блокноту. Следующие десять минут мы ехали в тишине.

— Ты, случайно, не Петру внучка? — старик смотрел на меня с подозрением, словно этот самый Петру у него сотню занял и не вернул.

— Моего дедушку звали Петру, — подтвердила я, поежившись. Старик напоминал мрачных персонажей кино. Не маньяк, но один из тех героев, по которым никогда не поймешь, хорошие они или плохие.

— Хороший мужик, — одобрил старик, несмотря на все мои предположения. — Вижу же, что похожа. Одно лицо. А эти идиоты говорят, «давай купим тебе очки, дедушка». А дедушка сам знает, что ему нужно. Верно? — глядя из-под косматых бровей, невесть зачем уточнил он у меня.

— Верно, — растерянно согласилась я.

— Вот и славно, puiule*. Хорошо, что встретил кого-то из наших. А то здесь, понимаешь ли, сплошь эти, — он недовольно повел носом, словно эти оскорбляли его чувствительный нос одним своим существованием.

Не то чтобы это удивляло. Дедушка с бабушкой всю жизнь прожили в небольшом селе Корнешты что в Ясском уезде. К городским эти люди относятся с подозрением, зато «своих» всегда рады видеть, даже если повстречаются на другом конце планеты. А мой новый знакомый, похоже, старожил и тот еще консерватор.

— Да ты не смотри так. Не признала что ли? Пахну, наверное, иначе, — он поморщился, с неудовольствием осматривая вагон. Не то чтобы он действительно неприятно пах. Вагон как вагон. — Клодиу я. Дед Клодиу. Это же ты у меня кур воровала?

— Нет, — покачала головой я. Деда я не помнила, но воровством кур точно не промышляла. Впрочем, в детские годы в деревне со мной всякое бывало. И мячик из колодца вылавливала, и чужую корову нечаянно домой привела. Могла и на кур покуситься.

— Рябушку мою вынесла из курятника, та квохчет, а ты стоишь с ней и готова зубами вцепиться в любого, кто подойдет к добыче, — старик расхохотался и, утирая слезы, пробормотал: — Славные были дни.

Тишина, повисшая вслед за этой репликой, оказалась ровно настолько неловкой, насколько это бывает, когда встречаешь очень давнего знакомого и не очень понимаешь, о чем говорить. Или когда едешь в лифте с малознакомым коллегой. Ограниченное пространство, в котором только ты и другой человек, и кажется, что стоит поддержать разговор, а все темы, как назло, вылетают из головы. Ну, раз ничего путного не придумывается, обратимся к классике.

— Так куда направляетесь, домнуле? — слегка неуклюже поинтересовалась я.