Оборотень

Человек в море никогда не бывает одинок.

Эрнест Хемингуэй

– В конце концов, это всегда кровь. Что у нас еще есть?

Черная геометрическая дыра в стене тасует картинки тонкими сбитыми руками картежника, невесомыми скрытными руками фокусника. Глупые картинки. Магнетические картинки. Там, на неведомых дорожках, неисповедимых путях крошечные людишки размером с аршин плюют и плюются словами, словно отравленные пульверизаторы. Ящик Пандоры – монолитный кусок камня. Набитый дерьмом кусок пластика. Они говорят. Я отдыхаю. Они живут. Я отдыхаю. Они убивают друг друга. Я отдыхаю. Кто из нас впал в телевизионную кому? Я один. И мои единственные друзья – плоские, точно ленты червей и гимнасток, ладони, листы, лезвия – сожители мои и сокамерники – сотельники – напоите же меня своим дешевым вином!

Кай, развалившись в облезлом кресле, как облезлый пес, рассмеялся. Влажный короткий выхрип, словно цветок расцвел или пар на морозе. И еще, и еще звук, маятнично-мерный, назойливо-ровный, шлепок, и еще, и еще шлепок, сухой звонкий плоский удар, и еще, и еще удар…

– Кай! Прекрати это, Бога ради!

– Что – это?

– Ты сводишь меня с ума!

– Зачем мне это, ты и сама неплохо справляешься.

– Прекрати стучать своим долбаным тапком мне в мозг!!!

– Я стучу себе в пятку, твой мозг меня не интересует.

– Маленький Мук, блядь!

– Маленькая сучка!

– Какой же ты все-таки идиот… И вообще, вали отсюда!

– Это настолько же моя комната, насколько и твоя. Ты, кажется, чем-то недовольна, принцесса, вот сама и вали.

– Зачем тебе один тапок и где второй? Что ты ходишь как придурок все время?

– Зачем теперь спрашивать?

– Когда-нибудь я его выброшу.

– Только посмей.

– Или даже прямо сейчас!

Закрытые двери могут спрятать все, кроме звуков возни, кроме голосов.

– Ма-а-а-ма!

Кай выдернул шнур из розетки, точно хвост слону оторвал – тень бросилась на обои, как обезумевший зверь. Она рассекла стену надвое – одинокий язык черного пламени, отблеск костра в первобытном мраке. Она звенела в гулкой тишине ночным ветреным шорохом, адским лязганьем цепи Цербера, бросая вслед уходящему брату такие убогие ругательства, какие в ответ порождают только презрение. Ржавые злые черенки осыпались у него за спиной звоном разлетающихся монет. Но слова безобидны, когда повторяются. Ты – черная дыра, Герда. Ты – черная дыра!

Кай вышел из комнаты, не поворачиваясь, вынес себя, как изломанный стул, легко прихрамывая на босую ногу. Колкости бежали за ним по коридору вместе с полосой света.

И ему ведь до боли, до тошноты известно, как глупо злить ее. Но это все, что от нее еще можно получить, потому что потом она вмажется и отключится, растает под покровом ночи и чахлого крахмального марева искусственного света и еще много часов будет лежать там, как глупая кукла, чудовищная кукла, мягкая и бесформенная, безучастная ко всему, словно Офелия на дне реки, опутанная склизкой паутиной загнивающих водорослей. Она, чья кровь – столь же ты сам, скоро, очень скоро осядет в темный провал дивана, как туман в низину, и больше слова не скажет. Тятя, тятя, наши сети притащили мертвеца… И он не сможет уснуть и будет долго-долго лежать во тьме на холодной, точно каменная плита, постели и будет бояться, что этот склеп – на двоих.

Крикнуть, чтобы пырнуть хоть бы и тишину, хоть бы и словом. Чтобы отомстить.

– Дура!

– Козел!

– Да заткнитесь вы оба!!!

Ищи виноватых у себя под кроватью. Там, где тихо. Там, где темно. Все кошки серые в темноте.

Ответь: каково Тебе смотреть на меня и знать, что я не верю Тебе?

Она прогнала его. Не теперь – уже очень давно прогнала. Она прогнала его, а он ушел. И сейчас – ушел, зацепив с пола грохочущую мешковатую сумку, юркнув ступнями в ботинки и хлопнув дверью.

Кай не вышел из подъезда – вылетел. Скользкая земля потянула его за ворот, ближе и ближе на лед – поцелуй на вылет зубов. Но он удержался и, выругавшись, отправился в никуда, в самую глубь белой пустыни и черного дня. Краски бились друг о друга у него за спиной. Стоило ли так злиться на нее, на себя, на весь белый свет? Может, и не стоило. Только этой злости нельзя отринуть, потому что она вся – порождение бессилия. Не жизнь, а какой-то бесконечный лживый аттракцион-самообман. Спешите поверить! Никто ничего не обещает, но ты все равно попадаешься, идешь и идешь за чем-то, манишь и манишься, сам не зная, показалось тебе или нет. Слепая вера ведет тебя, пока ты и в огне не тонешь, и в воде не горишь, но когда не сбывается – сам не сбываешься – вдруг осознаешь, что вся твоя жизнь, полная одинаковых дней, едиными днями полная, досталась тебе от кого-то другого, точно обноски. Правда – ложь, да в ней намек. Какая все-таки глупость…

Кай сплюнул. Сухая горечь легла ему на язык, как чья-то обескровленная ладонь.

Стоило ли так злиться на нее, на себя, на весь белый свет?

Я не знаю. Знаю только, что стоило взять шарф.