Облава. Святочный рассказ.

ОБЛАВА

Святочный рассказ

Олег Азарьев

Зима в занятом гитлеровцами Крыму была удивительно холодной и невероятно снежной и долгой. Местным старожилам казалось, что неведомые силы перенесли полуостров заметно ближе к Полярному кругу.

Жители Крыма, не успевшие или не хотевшие эвакуироваться, по-разному приняли приход захватчиков. Одни с радостью и надеждой, что оккупанты здесь надолго, другие надеялись, что враг скоро будет изгнан и разбит. Многие из крымчан боролись против жестокого и безжалостного неприятеля, уходили в партизаны, работали в подпольных организациях сопротивления, но хватало и тех, кто с радостью встал на сторону захватчика, — они собирались в батальоны, клялись в верности Гитлеру, предавали партизан и подпольщиков и, нацепивши форму немецких холуев, лихо отплясывали национальные танцы. Ни те, ни другие не знали, что Гитлер планировал полностью очистить полуостров от местных жителей и заселить его только немцами.

Однако большинство населения, как всегда и бывает, затаившись, испуганно ждало перемен и терпеливо надеялось на лучшее. Для них главное было — дожить до конца войны…

Нина сунула ноги в валенки, надела телогрейку, накинула вязаный платок, взяла ведро с помоями и вышла за дверь. Утоптанный скользкий снег покрывал три дощатые ступеньки во двор. Было пасмурно и сумеречно. Снеговые тучи висели низко и временами осыпались редкими снежинками. Озябшие галки хохлились на черных ветках высокой старой акации посреди двора и на заиндевевших проводах. В обледеневшем дворе никого не было, окна не светились — соблюдали светомаскировку. Собачья будка пустовала — собаку немцы пристрелили в первый же день, — она посмела обгавкать оккупанта.

Дворик был маленький. Из четырех убогих квартир-конурок в двух жили одинокие старушки, а в одной семья инвалида-сапожника. В четвертой ютилась Нина с двумя детьми.

Нина осторожно спустилась по ступенькам, пересекла двор, хрустя снежком, и в конце двора выплеснула ведро в обледенелую помойную яму рядом с дощатым сортиром. Из ямы тотчас повалил вонючий пар.

Нина поспешно вернулась в дом, разделась и спрятала замерзшие пальцы подмышки. Дома было темно и тихо, только размеренно щелкали ходики в такт маятнику. Оба окошка — в ледяных разводах. На подоконнике стояла керосиновая лампа. Керосина и спичек было мало, поэтому Нина зажигала ее, занавесив окна, только по самой большой необходимости.

На кровати, закутавшись в одеяло и покрывала, спали мальчик и девочка — дети Нины от первого и второго мужей. Девочке было пять, мальчику три года.

Миниатюрная, русоволосая, голубоглазая, с задорным носиком и отчаянным, задиристым характером, Нина не была красавицей, но почему-то мужчин очень тянуло к ней.

Первый муж Нины, сотрудник НКВД, умер в психбольнице, куда угодил вскоре после того, как отказался расстрелять своего друга, телохранителем которого был несколько лет. Так случается: сначала был просто телохранителем, но со временем ответработник и телохранитель сдружились… Собственно, он не просто отказался, а увидев, кого надо расстрелять, упал в обморок.

Второй муж был военным. Нина любила первого мужа и с радостью родила ему дочь, а второго не любила, но вышла замуж, потому что он ее любил — давно и безнадежно, а она не хотела искать работу и вообще ломать привычный ленивый уклад жизни мужниной жены. Она молча презирала второго мужа за его влюбленную покорность, но терпеливо исполняла все супружеские обязанности — за безделье, комфорт и достаток надо платить. В результате появился второй ребенок.

Когда началась война, и муж пришел домой в последний раз — чтобы попрощаться перед отправкой на фронт, она холодно поцеловала его в щеку.

— Пиши почаще, — попросил он.

— Ты же знаешь, я не люблю писать письма, — сказала она равнодушно.

Обычно в таких случаях женщины напутствуют своих мужчин: «Береги себя». Нина сказала:

— Запомни… Или грудь в крестах, или голова в кустах. Чтобы мне за тебя не было стыдно перед подругами.

Он опустил голову. Помолчав, попросил глухо:

— Помолись за меня.

От неожиданности она рассмеялась.

— И об этом просит член партии?! Красный командир!

Он молча надел фуражку, повернулся, скрипнув портупеей, и вышел. Возможно, в эти минуты он пожалел, что женился на любимой женщине.

Через полтора месяца Нине пришла похоронка. Нина не заплакала, но долго, неподвижно сидела за столом, зажав бумажку в кулаке. По-своему переживала новость — не знала, то ли радоваться, то ли горевать.

Потом была неудачная эвакуация, возвращение. У родителей собрались все четыре сестры с детьми. Жить в таком столпотворении Нина не могла. На ее счастье, родственница отца уехала с заводом куда-то в Сибирь, а ключ от каморки оставила на хранение. В ее комнатенку Нина и перебралась…