О любви на собачьем

Давно-давно я еще не была знакома с Ней, тогда мне никто не кидал палочку и не говорил, что я хорошая девочка. У меня была большая мохнатая мама, и ее было вкусно сосать, а в ее шерсти было очень-очень тепло. Тогда было холодно, я нюхала воздух, мороз колол мне нос, и я чихала. Но я точно знала, что сегодня случится важное, и ждала. Очень-очень ждала.

И потом я почувствовала, как пахнет вкусным. И вылезла из коробки, хоть моя мама и пыталась меня ухватить за хвостик, и побежала к вкусному. И увидела Ее. И Его. Я их сразу узнала, хоть никогда не видела, потому что это точно были Они. Они меня гладили и смеялись, и мне было с ними хорошо. Но потом Она и Он встали и куда-то пошли, и я испугалась, что они про меня забыли, и побежала за ними. Они шли очень быстро, я за ними не успевала и заплакала.

Тогда Она остановилась, и я сразу догнала Ее и взяла зубами за шнурок, чтобы Она больше не убегала. Так мы пришли к нам домой и стали там жить.

Я позвоню ему в девять: ритуал, без которого вечер совершенно немыслим. В руках – чашка какао, в ногах – сопящая собака, в трубке – знакомый голос.

Пока я раскладываю перед ним все прошедшие события дня и слушаю его едкие забавные комментарии, отчетливо вижу, как он сидит, прижав телефон плечом к уху, а в его руках исходит уютным вкусным дымом трубка. Огорчения сразу кажутся меньше, а радости – больше, и мне хорошо. Я слушаю пространные рассуждения о жизни и мире, задаю глупые вопросы и получаю на них умные ответы. В этих вечерних разговорах у нас все прекрасно. А вообще-то мы уже год в разводе.

Моя Лада, прислушивается к нашим беседам и к голосу в телефонной трубке, шевелит ушами и заглядывает мне в глаза, будто бы умоляя вытащить хозяина из этой маленькой коробочки и не мучить ее только отзвуками его голоса. Она-то точно ни в чем не сомневается, она вся, от больших пушистых ушей до опахальего хвостика баранкой, – чистая любовь к этому человеку. Я ей немного завидую, ей легче: она любит, страдает и переживает.

А разбираться в себе у меня мужества нет. Я немного опасаюсь в процессе самораскопок обнаружить нечто неожиданное, что перевернет все с ног на голову.

Поэтому – какао, тихий вечер, голос в трубке. Пусть так и будет. Так лучше.

Но сегодня вечером я ему позвонила, а трубку он не взял. Прислал коротенькое смс, что занят, – мне показалось, что от экрана повеяло холодом. Я ответила «ок», бросила какао остывать на кухне и легла с книжкой собаке под бок. Мне не читалось. Я слушала собачье дыхание, чувствовала Ладин мокрый нос на руке и в красках представляла себе, чем он там занят вместо того, чтобы слушать про моего коллегу, который не пользуется дезодорантом и бесит. Или про смешного пса, которого я утром кормила сосисками. Или… Про чьи дни он слушает сейчас?

Соседка по квартире Оксана отчаянно била по гитарным струнам, подбирая мелодию, а в унисон ей – и столь же отчаянно – в коридоре подвывал ее пес Барбос. Дурдом.

Гитарные струны замолкли, раздались шаги по коридору и стук в мою дверь: «А какао ты не будешь? Можно выпью?» «Не буду, пей». Шарканье ног по коридору, шебуршение на кухне, шаги к моей двери – снова стук: «А у тебя там еще бутерброды есть и блинчики. Я их съем?» «Э нет!» С надеждой: «А салат?» Дурдом, да.

Лада просительно ткнулась в щеку. Куда деваться, пошли гулять. Спустила ноги, пару секунд пыталась вдеть ноги в мирно спящих клубком кошек, схлопотала лапой – и все-таки нашарила тапочки. Глядя на Ладину улыбку с вываленным языком, торчащие уши и бубликовый хвост, невозможно было не улыбаться. Прогулка с собакой – правильное решение, когда мыcли заняты грустной ерундой, а твое какао уже выпили. Кошки проводили нас презрительными взглядами (кто же ходит на улицу в такую погоду?) и снова превратились в нежные сонные клубки тепла и уюта.