Няня для тирана

Я стояла, оглушенная, дрожащими руками комкая помятый лист бумаги. Пелена слез застилала глаза, по щекам катились ручейки соленой влаги, и я слизывала их машинально, снова и снова всматриваясь в строки. Обыкновенное письмо, знакомый почерк отца, твердая рука, запоминающиеся округлые гласные, аккуратные, убористые буквы. Двенадцать строк, решивших судьбу меня и моего новорожденного ребенка.

Эмоции душили, мешали трезво мыслить. Когда написанное стало расплываться, сливаясь в неразборчивые кляксы, я смяла лист и бросила на пол. За окнами тихо шуршал дождь, осень наступила чересчур рано, прогнав погожие дни августа. Унылая пора года, под стать моему сегодняшнему настроению.

У ног ластился большой рыжий кот, требовательно терся головой о щиколотку, напоминая, что так и не получил свою законную порцию корма. Я почувствовала угрызения совести. Животное ни при чём, его вины в том, что покойный хозяин совершил страшное деяние, не было.

— Идем, Бакс. — ласково, насколько могла при обуревавших меня чувствах, позвала я осиротевшего папиного питомца.

Вильнув пушистым хвостом, он охотно двинулся следом за мной на веранду. Отец всегда отличался аккуратностью, прямо до фанатизма, и меня это в юности очень злило. Всему своё место, любил повторять он, шпыняя за малейший беспорядок в доме. Сейчас я была ему даже благодарна за этот пунктик, не пришлось ничего убирать, и искать нужные документы на дом.

Они лежали в секретере, запираемом на причудливый замок. Кошачье лакомство отыскалось в кладовой, его было с запасом, одной головной болью меньше. Отдать Баксика в приют у меня и идеи не возникло, а раз уж я решила обосноваться в этой глухомани, пусть живет со мной. Живое существо, хоть и задушевные разговоры с котом не поведешь. Но всё — не одна в огромных хоромах на пять комнат.

Этот элитный поселок находился в паре часов езды от города — вокруг живописный лес, несколько озер, куда мы с папой ездили рыбачить по выходным, и внушительные коттеджи таких же акул бизнеса, каким был и мой родитель. Здесь я выросла, и близость природы устраивала меня гораздо больше, чем пыльная, северная столица.

Отец скончался внезапно, от сердечного приступа. Узнав о его скоропостижной смерти, я быстренько закончила с делами в городе и переехала сюда. Мать свою никогда не знала, по словам папы, она скончалась через полтора года после моего рождения, подхватила инфекцию, врачи оказались бессильны. Так мы и жили вдвоем, но не сказать, что я была папиной дочкой.

Несомненно, он любил меня, но методы воспитания могли быть и помягче. Я уважала его за силу воли, за то, что ни разу не привёл в дом женщину и всё свободное время посвящал мне. И вдруг эта страшная, непонятная, противоестественная правда, принять которую я пока не могла.

В письме, адресованном моей тётке Рите, отец писал, что моя новорожденная дочка отдана в чужие руки, и строго запрещал любое упоминание об этом. Для всех прочих, как и для меня, она родилась мертвой. Почему это письмо так и не было отправлено, а завалялось в корзине с хламом, я не знала. Важно было другое — пять лет я жила в обмане, а самый близкий человек хладнокровно разлучил меня с дочкой и столько лет лгал мне.

Почему он так поступил? Из-за того, кем был отец его внучки? Разве это оправдание?! От обилия этих почему разболелась голова.

Главное, я нащупала нить, за которую можно потянуть, чтобы распутать этот чёртов клубок интриг — в послании Рите упоминалось о неких Загорских, хороших знакомых отца, которые и удочерили мою девочку. Если пять лет назад эти люди перебрались в поселок и до сих пор живут здесь, мой план гораздо упрощался. Сама я с того злополучного дня родов носа сюда вообще не показывала, стремясь забыть, перечеркнуть, оставить это в прошлом.

Присев у широкого длинного окна, я задумчиво уставилась на дождь. Сжигало нетерпение, подмывало прямо сейчас броситься на разведку и расспросить соседей, но я сдерживалась. В данном случае лучший союзник это трезвая голова…

В дверь робко поскреблись, отвлекая Вадима от бумаг, и он с неудовольствием поднял голову. Просыпался рано, чтобы успеть увидеться с дочерью перед тем, как уехать на работу, у них с Сонечкой это превратилось в своеобразный ритуал. Он приходил к ней в детскую, легонько тормошил сонную девочку, или безжалостно щекотал, пока она не заливалась смехом, а потом на руках нес умываться.

Соня росла на удивление послушным ребенком, и в пять лет была очень смышленой. Начала рано говорить и ходить, в два с половиной годика наизусть заучивала длинные стишки, песенки и знала много сказок, которые Вадик неизменно читал ей перед сном. Редко капризничала, и была для мужчины настоящей отдушиной в том хаосе дел и суматошного ритма жизни, где он вертелся.