Новые приключения Майкрофта Холмса

Итак, перед нами – новые приключения Майкрофта Холмса в изложении Куинна Фосетта.

Ситуация в европейской и, шире, евразийской политике, как всегда, аховая. Османская империя разваливается на глазах, грозя похоронить под своими обломками всю колониальную политику. В Европе назревает полномасштабный политический кризис, отчасти спровоцированный действиями зловредного Братства, с которым – усилиями Майкрофта Холмса и его верного секретаря Гатри – мы уже успели познакомиться.

Надо сказать, что вся эта международная ситуация выдумана Куинном Фосеттом от начала до конца.

Сам Артур Конан Дойл к подобным вольностям в беллетристических текстах относился достаточно снисходительно. Да, он тщательно и досконально изучал материалы, когда работал над своими историческими романами, но при этом признавал, что художественное произведение не летопись и не фактография, доверяй, но проверяй. Вот что он пишет по этому поводу:

«Иногда мне приходилось ступать на неизведанную территорию и попадать впросак из-за недостаточного знакомства с предметом. Например, я никогда не интересовался ска́чками и все же рискнул написать „Серебряного“, где сюжет завязан на распорядок жизни в тренировочных конюшнях и на ипподроме. История получилась не хуже других, Холмс показал себя с лучшей стороны, однако мое невежество вопиет с каждой страницы.

Я потом прочел в одной спортивной газете замечательную разгромную рецензию, написанную человеком, знающим этот распорядок назубок; в ней подробно расписано, какие кары навлекли бы на себя участники действия, если бы совершили приписанные им мною поступки. Половина оказалась бы в тюрьме, а остальных пожизненно изгнали бы с ипподрома.

Впрочем, я никогда особо не переживал за детали, а иногда попросту пользовался своим правом повелителя. Когда один взволнованный редактор написал мне: „В этом месте нет второй железнодорожной колеи“, я ответил: „Считайте, я ее проложил“. С другой стороны, в определенных случаях точность необходима».

Кстати, этот текст приукрашен еще одним старым добрым приемом, почерпнутым скорее из драматургии. Вся его интрига завязана на том, что, говоря словами Умберто Эко, «к нам едет Филофея», то есть ожидается некий крайне важный персонаж, явление которого на сцене должно повлечь за собой развязку. Вот только в этой книге (уж забежим разок вперед) персонаж так и не появляется. И это прием в духе совсем уже современной, даже авангардистской литературы.

А вы, наверное, думали, что детективные романы устроены совсем просто и нет там никаких «подводных камней».

Александра Глебовская

Имя Майкрофта Холмса использовано с любезного разрешения дейм[1] Джин Дойл.

В наши дни френология[2] уже не считается научной дисциплиной, однако в конце XIX века ее рассматривали как серьезную науку; ею занимались многие медики и ученые того времени. Современным читателям будет трудно принять тот факт, что Майкрофт Холмс, человек умный и эрудированный, тоже интересовался френологией, но тут он ничем не отличался от лучших умов своей эпохи.

Кроме того, это было время, когда люди начали искать новые методы лечения душевных болезней. В Вене Брейер и его младший коллега Фрейд врачевали такие заболевания с помощью гипноза. Во Франции многие психиатрические лечебницы наконец перестали уподоблять тюрьмам. В Америке условия содержания умалишенных и умственно отсталых людей и уход за ними были несколько гуманнее, чем в Европе, однако, из-за того что недуги эти передаются по наследству, несчастных стерилизовали.

Затрагивая проблемы европейской дипломатии XIX столетия, я даже в вымышленных обстоятельствах старался достоверно отображать национальные политические установки.

Что же касается лондонских театров, то они располагаются преимущественно на прежних местах, однако с 1890-х годов претерпели сильные изменения. Во время Второй мировой войны многие здания понесли значительный урон, в большинстве из них газовое освещение перед войной было заменено на электрическое. В качестве справочной информации я пользовался в первую очередь изданиями «Лондонская сцена эпохи „ревущих девяностых“» (1963) и «Лондон при свете газа» (1977).

– «Бесчисленные „завтра“, „завтра“, „завтра“»[3], – твердил Эдмунд Саттон голосом полным нестерпимого утомления и отчаяния.