Новые похождения бравого солдата Швейка. Часть первая

Четырнадцатого августа 1941 года, в десять минут первого, в дверь старой квартиры бравого солдата Швейка, как всегда аккуратно, постучал почтальон. И как всегда, Швейк сказал своей служанке:

— Почта, пани Мюллер. Возьмите эту паршивую газету и отнесите ее в сортир!

Надо сказать, что с того дня, как немцы вступили в Чехословакию и «Прагер тагеблатт» стала их газетой, Швейк перестал ее читать. Однако он не прекратил подписки, так как фельдфебель Кунст, из районного штурмового отряда, усиленно интересовался теми, кто, по его выражению, «воротит свой грязный чешский нос от господина Геббельса и его печати».

Пани Мюллер, племянница той самой пани Мюллер, что служила у Швейка еще в 1914 году, наперед знала, что сейчас будет сказано. Она молча вышла в переднюю, чтобы в точности выполнить распоряжение. Через минуту оттуда донесся истошный крик, и пани Мюллер влетела в комнату с таким лицом, как будто почтальон вместе с газетой вручил ей жабу, присланную доплатным письмом.

— Ах, сударь, какое несчастье! — простонала она и, всхлипывая, плюхнулась на стул. — Боже мой, какое несчастье!

Занятый преображением старой и хромой рыжей дворняжки в «щенка доберман-пинчера от благородных родителей с золотой медалью», Швейк даже не повернул головы на стоны своей служанки. Только вылив на спину безропотной дворняжки остатки черно-зеленой жидкости из склянки с надписью «Брюнетин — самая стойкая краска для волос», он сказал:

— Успокойтесь, пани Мюллер. Никогда не надо волноваться, это плохо действует на здоровье. Во время погрома в Нуслях часовщик Фиш так волновался, когда штурмовики стали ссыпать в фуражку все золотые часы, находившиеся в лавке, что господин фельдфебель Кунст был вынужден треснуть его жену подсвечником по башке. А сам старик Фиш попал в концентрационный лагерь и умер там от брюшного тифа… Ну, что у вас?

— По… повестка, — всхлипнула пани Мюллер.

— Что ж тут такого? — удивился Швейк. — Если это насчет фонда зимней помощи, так ведь у вас уже отобрали шубу на прошлой неделе. Вообще плакать над повестками не следует. В Бржеславе мясник Фердинаид Паланек, который был такой осторожный, что из осторожности даже содержал на свои деньги штурмовой отряд, получил тридцать первого декабря прошлого года такую повестку: «Штаб штурмовых отрядов подозревает вас с новым годом». Ну, ясно, он понял намек, проплакал всю ночь, а наутро продал все свое имущество и бежал из города. Это показалось подозрительным. Его поймали и упекли на десять лет. А потом оказалось, что машинистка ошиблась и вместо слова «поздравляет» написала «подозревает». Но к тому времени, когда это выяснилось, мясник уже повесился на двух полотенцах. Что же вам пишут?

— Это не мне, сударь. Это вам… Это вас вызывают на войну.

И пани Мюллер снова залилась слезами.

От неожиданности Швейк выпустил собаку, и она с визгом кинулась из комнаты, разбрызгивая кругом краску. Однако справедливость требует сказать, что это было лишь минутное замешательство, вызванное исключительно внезапностью известия, а отнюдь не малодушием. Уже через минуту Швейк оправился и довольно бодро говорил пани Мюллер:

— Этого следовало ожидать, пани Мюллер. Очевидно, их основательно вздули на Восточном фронте, если они вспомнили обо мне…

— Но, сударь, — сказала пани Мюллер, — ваш ревматизм совсем не для войны. И потом, какое вам дело до этих немцев? Пусть себе дерутся, и чем скорее их перебьют, тем лучше. Вы ведь уже были в этой каше один раз.

— Как вы странно рассуждаете, пани Мюллер, — укоризненно сказал Швейк. — В прошлый раз я воевал за нашего обожаемого императора — эту старую перечницу, Франца-Иосифа — и получил в результате только осложнение ревматизма и хронический катар желудка, а теперь оказалось, что мои болезни нужны этому психопату… я хочу сказать, нашему обожаемому фюреру, господину Гитлеру. Спорить не приходится. Это судьба. Есть люди, которым каждой холеры надо обязательно хлебнуть, два раза. Хайль Гитлер!

И, лихо нахлобучив в последний раз свою кепочку, он направился в трактир «У чаши», чтобы сообщить друзьям, что отныне штатский Иосиф Швейк, торговец собаками, перестал существовать, а вместо него на арену военной истории вновь вышел старый бравый солдат Швейк.

За последние три года, с того времени, как Чехословакия стала немецкой, в трактире «У чаши» произошли большие перемены. Трактирщик Франтишек, незаконный сын вдовы Паливца, был взят немцами на войну, обучен в Дании, ранен во Франции, второй раз ранен в Югославии и окончательно добит в Греции. Он умер, так и не поняв, какое ему, чеху, до всего этого дело. Завсегдатаи трактира давно забыли, как выгладят вкусные сосиски, которыми гордились «У чаши», и уже не требовали больше не то что свиных шкварок, но даже второго ломтика хлеба.