Ностальгия по Японии

Владимир Рецептер

Ностальгия по Японии

Гастрольный роман

Разве Луна не та?

Разве ныне весна иная,

Чем в былые года?

Но где же былое? Лишь я

Вернулся все тот же, прежний.

Аривара-но Нарихира

в переводе Веры Марковой

1

Ностальгия по Японии возникла разом у всех, как только стало известно, что вопрос о гастролях практически рeшен. И пока в главном кабинете обсуждалось, какие именно спектакли должны произвести наилучшее впечатление на японцев, за кулисами возникла особая атмосфера ожидания, тревог и надежд.

Разумеется, были в театре корифеи, которые знали, что поедут при всех обстоятельствах; их заботили вопросы личной подготовки. Были такие, кому поездка наверняка не маячила; в их скорбные души я боюсь заглядывать. Типовое волнение охватило "средний класс", тех, чье свидание с видом на Фудзияму зависело от самого простого: занятости в спектакле, который поедет. Таких было много, и к ним принадлежал я. На Хонсю и Хоккайдо, а тем более на Сикоку и Кюсю попасть очень хотелось.

В один из определяющих дней у доски с расписанием спектаклей я встретил артиста Михаила Данилова.

- Привет, Миша! - бодро сказал я.

- Привет, Володя! - весело откликнулся он.

Миша - один из счастливчиков, что-что, а уж "История лошади" не может не поехать, и сведений у Данилова больше, чем у меня.

- Ну, как, учишь японский? - Это моя завистливая шутка, которую Миша должен подхватить.

- Учу, конечно. Но есть трудности...

- Какие же именно? - теперь подыгрываю я.

- Слишком много иероглифов!..

- Что делать, Миша, надо напрячься, речь идет о взаимовлиянии древнейших культур, - сочувствую я.

- А пропаганда метода Станиславского?! - развивает мысль мой славный коллега.

Данилов - интеллигент. Он влюблен в Гоголя и держит в уме целые страницы "Мертвых душ". Из горячительных напитков, завязав однажды и навсегда, пьет только крепчайшие чаи и кофе. Курит не только сигареты, но и трубки и сам режет их из вишневых корней. Миша невысок, плотен и во все времена года, даже в жару, носит беспримерной прочности ботинки на толстой подошве. Важно сказать, что Данилов - отменный фотограф, и у меня создалось впечатление, возможно, ошибочное, что из каждой зарубежной поездки он привозит если не фотокамеры, то объективы, фильтры, футляры, штативы, увеличители, бинокли и сотни репортажных снимков, на которых мы выглядим такими, как есть, а не такими, какими хотим казаться.

- Миша, если я спрошу, как по-японски "вишня"...

- Я от тебя не скрою, что "вишня" по-японски - "сакура"...

- А если я захочу узнать, как по-японски "капеесес"...

- Я отвечу тебе, что по-японски "капеесес" значит "векапебе".

Кроме нас у расписаниия никого нет, и разговор носит свободный характер.

- Миша, в Токио у тебя будет заслуженный успех!

- Разумеется, Володя. А на крайний случай у меня есть еще одна надежда...

- Какая, если не секрет?

- Это, конечно, секрет, но тебе я скажу: у нас с Гогой будет свой переводчик.

В детстве нашего Мастера, Г.А. Товстоногова, звали Гогой, и это уменьшительно-ласкательное имя сохранилось на всю жизнь для домашних и близких друзей; об этом знал не только весь город, но и весь театральный мир, и наши артисты, которые к Георгию Александровичу так никогда не обращались, в разговорах между собой пользовались тем же, будто бы сокращающим дистанцию, именем.

- Вчера японец смотрел "Лошадь", - сообщает между тем Миша, - а завтра смотрит "Ревизора".

- Вот оно что, - говорю я, - к нам приехал...

- Менеджо'р, - заканчивает фразу Миша, делая ударение на последнем слоге. - На нас он может погореть, но ему обещают цирк. А цирк, как ты понимаешь, покроет все убытки...

Теперь я набит сведениями, остается задать главный вопрос.

- А ты не знаешь, "Мещан" этот японец будет смотреть? - "Мещане" - моя главная надежда.

Миша вздыхает.

- Нет, Володя, должен тебя огорчить, по моим данным, "Мещане" в Японию не едут...

Короткую паузу называют в театре "цезурой", и, помимо моего желания, она возникает в нашем разговоре. Взяв себя в руки, я спрашиваю:

- Ну, а что едет еще?..

- Еще едет "Амадей", - говорит Миша, глядя на меня с искренним сочувствием...

Я не сторонник "Амадея", и он это знает. На мой взгляд, это - наша репертуарная ошибка. На мой ревнивый взгляд, грешно ставить историю Моцарта и Сальери в изложении модного Шеффера, когда у нас есть гениальная трагедия Пушкина. Тем более что англичанин в нее заглядывал и, по мне, ничего не понял. Шеффера поставит кто угодно, а таких "Мещан", как у нас, не сделает никто...

- Ну, если смотреть с этой точки зрения, - задумчиво говорит Данилов.

- А с какой же еще? - капризно перебиваю я, окончательно теряя юмор.

И тогда, склоняя меня к разумной объективности, Миша говорит:

- Однако костюмы в спектакле красивые. Очень. С этим ты не можешь не согласиться.

И, выдержав еще одну цезуру, я соглашаюсь.

- Да, Миша. В этом ты прав. Костюмы выглядят красиво...