Ночной разговор

Юрий ГЕРТ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

Говорили о гиюре - ортодоксальном и на реформистский лад, о ритуальных свадьбах и похоронах, о традициях, помогавших еврейству на протяжении двух тысячелетий оставаться самим собой. Говорили о той опасности, которая угрожает еврейству здесь, в Америке, и вообще в галуте, то есть о стремительной ассимиляции, происходящей в настоящее время, о растворении в чужих культурах, утрате своей религии, своего языка. Кто-то заметил, что сейчас ортодоксальный иудаизм выглядит безнадежно устаревшим, чуть ли не реликтом, и потому реформизм, стремящийся идти в ногу с жизнью, - едва ли не единственная возможность для еврейства сохранить свое лицо, не потерять самобытность...

Все, кто сидели за столом, в ответ промолчали - и те, кто был с этим согласен, и те, кто почувствовал себя задетым, даже оскорбленным такими словами, - все, кроме самого хозяина, Арона Григорьевича.

- Вы меня простите, но все это чушь собачья! - грохнул он по столу маленьким, но крепким кулаком. - Реформисты... Причем здесь реформисты?.. Если хотите правду, так это антисемиты - вот кто сделал так, что мы, евреи, остались евреями!.. Наши друзья-антисемиты...

Он обвел всех загоревшимся взглядом и уперся в меня, зная, что я обычно его поддерживаю.

- Что, не так?..

- Нет, - сказал я, поднимая и ставя на место упавшую стопку, не так...

Я не только уважал, я любил Арона Григорьевича, хотя его безапелляционный тон меня порой раздражал. Но я сдерживался. На этот раз, однако, я не сдержался:

- "Наши друзья-антисемиты", как вы, Арон Григорьевич, выразились, это Бабий Яр, Треблинка, Освенцим...

- Надо понимать иронию... - буркнул Арон Григорьевич.

- А что до ассимиляции, то тут нужно разобраться, - продолжал я, накаляясь. - Ассимиляция - это всемирно-исторический процесс и касается не только евреев... Это во-первых, А во-вторых, - предложи мне кто-нибудь выбрать между нашими традициями, обрядами, ритуалами и, скажем, жизнью одной-единственной девочки, погибшей в том же Освенциме, я, не думая, пожертвовал бы и традициями, и всем, чем наш народ отличается от других...

- Как вам не стыдно, молодой человек!.. (Ему было уже за семьдесят, я был моложе лет на десять, но всех, кто моложе его хотя бы на год, Арон Григорьевич называл "молодыми людьми".) Как вы можете так говорить!.. Ведь вы еврей или по крайней мере таковым себя числите!.. Наши предки погибали за свою веру! На костер шли! Убивали себя, чтобы только не предать, не изменить!..

Он поднялся и навис над столом - огромный, красный, пылающий, крошечные глазки под набрякшими веками, казалось, брызжут искрами, розовая лысина, прикрытая на макушке черной, привезенной из России ермолкой, стала пунцовой...

Я пожалел, что разгорячил и обидел старика.

Остаток вечера мы избегали не то что разговаривать - встречаться взглядами. Как вдруг, когда пришло время расходиться и хозяин пошел проводить гостей до лифта (Арон Григорьевич жил в большом доме, занимая однокомнатную квартиру по 8-й программе), он сжал мой локоть и потянул назад:

- Останьтесь...

Я остался.

* * *

Арон Григорьевич эмигрировал в Америку лет пятнадцать назад, последовав за дочерью и внучкой, тогда еще совсем малышкой. Нашему знакомству насчитывалось три или четыре года. Не знаю, когда он обзавелся ермолкой и превратился в ортодокса (по его словам, случилось это давно, еще в Москве), однако я не мог себе представить, как это он, с его видной, громоздкой, отовсюду видной фигурой, шествует по улице Горького или Садовому кольцу с портфелем подмышкой и круглой шапочкой на голове, или как ухитрился не потерять ее в автобусной толчее и давке по дороге в свое стройуправление, где работал он старшим экономистом...

Но как бы там ни было, я не встречал человека, столь же осведомленного в еврейской истории. В Москве он собрал уникальную по тем временам библиотеку, состоявшую из раритетных изданий, только малую их часть удалось ему переправить в Америку. Книги были главным, но не единственным его богатством. На письменном столе красовалась изысканной формы менора, привезенная им из Израиля, по стенам располагались репродукции с картин Шагала и Каплана, панорамные снимки Иерусалима, книжные полки украшали небольшие мраморные статуэтки - копии микеланджелевских Моисея и Давида, память об Италии, где он, подобно многим "отказникам", провел несколько месяцев.