Ночной пасьянс

Из десятилетия в десятилетие время перетаскивает жизни миллионов людей, — живых и умерших, — никогда не видевших и не знавших друг друга, родившихся в разных странах и говоривших на разных языках. Но есть в безмерности времени, в его неостановимом движении точки, где жизни или имена этих людей когда-нибудь соприкоснутся, окликнув ныне здравствующих даже из загробного мира.

— Кому ты поручил расстрелять их?

— Не беспокойся, люди надежные, не промахнутся. Из первой роты.

Они стояли в ночном осеннем лесу около землянки. Тяжелая тьма соединила небо и землю. Высоко в невидимых кронах деревьев шумел дождь. Иногда налетал ветер и вырывал из низкой трубы землянки рой искр. Как красные светлячки, они отлетали на несколько метров и гасли в мокрой и непроглядной глубине сомкнувшихся кустов и деревьев. Было сыро и зябко. Курили, напряженно глядя в ту сторону, куда конвоиры повели на расстрел двоих, тревожно ждали: вот-вот оттуда донесутся автоматные очереди, ждали, почти не видя в темноте лиц друг друга. И затягиваясь цигаркой, оба благодарили ночь и темень, когда не видно по выражению глаз, что думает каждый, потому что повязали себя кровью.

Из-за ветра и шума дождя они так и не услышали стука автоматов. Разом сделав по последней затяжке, выбросили и спустились в землянку.

Была вторая половина октября 1941 года…

Консультант местного отделения представительства Инюрколлегии Сергей Ильич Голенок еще раз перечитал бумагу, пришедшую с утренней почтой, подчеркнул красным фломастером имя и фамилию наследодателя. Сведений о нем негусто, но за многие годы службы здесь Голенок привык уже ко всему, знал схемы, по которым раскручивались такие дела, обрастая к итогу подробностями, удивительными и банальными. Его опыт выработал стереотипы-сюжеты, в них укладывались судьбы сотен людей — наследодателей и претендентов на наследство, которых надо было разыскивать до последнего корня. Иногда это длилось мучительно долго, иногда проходило легко, неожиданно быстро, иногда все протекало безболезненно, полюбовно, к общей радости всех, а иногда тяжко и трагично. Одни люди радовались свалившимся внезапно деньгам, другие — по большей части пожилые — проявляли покорное равнодушие, мол, все это уже не имеет особого смысла, поскольку поздно; третьих огорчало или злило, что наследство, оказывается, придется делить между многими, возникшими вдруг из неоткуда родственниками наследодателя по какой-то ответвившейся от него линии, о существовании которой и не подозревали…

Отделение находилось на последнем, третьем этаже старого австрийского дома. Постояв у окна, бездумно поглядев на площадь и противоположную улицу, где уже открылись магазины, и люди затеяли их утренний обход в надежде что-то купить — конец месяца, канун праздника, неровен час что-то выбросят, — Сергей Ильич вернулся к письменному столу. В большой комнате стоял еще один стол, за которым работала коллега, нынче ушедшая в декрет. Сергей Ильич был педантом — то ли характер совпал с профессией, то ли профессия и возраст возобладали, но он не терпел ничего лишнего на столе. Два телефона — внутренний (красный) и городской (желтый), коробка разноцветных фломастеров, перекидной календарь, где не было неисписанной странички, а кроме него — настольный длинный календарь-еженедельник с отрывными белыми листками. Вдоль глухой стены — шкаф с полками, на которых в алфавитном и хронологическом порядке стояли папки с начатыми или уже завершенными делами. Отдельно — досье, заведенные много лет назад, но по сей день числившиеся в производстве, хотя Сергей Ильич считал, что розыски наследников зашли в безнадежный тупик. Справа и слева от стола стояло два кресла, сбоку — широкая тумбочка с пишущей машинкой «Оптима». За дверью высокое старинное бюро из красного дерева, в выдвижных ящичках там хранилась картотека, а за спиной Сергея Ильича к стене были прикноплены хорошо исполненные подробные карты США с четким делением на штаты, Канады, с заметным разграничением провинций, Швейцарии с пунктирным очертанием кантонов…