Право литературы на существование. Нобелевская лекция

 Не знаю, судьба ли меня занесла на эту трибуну, но я не нахожу другого слова, чтобы сказать о счастливых обстоятельствах, которые этому способствовали. Вопрос о существовании Бога я оставляю в стороне. Когда бы мне ни задали этот вопрос, ответ на который мне неизвестен, каждый раз меня переполняет чувство глубокого уважения, несмотря на то, что я всегда считал себя атеистом.

 Человек не может превратиться в божественное существо, не говоря уже о том, что он никогда не сможет заменить самого Господа Бога. Мир, управляемый сверхчеловеком, неизбежно превращается в хаос, в нем происходят все более тяжелые несчастья. В течение столетия, в первом году которого умер Ницше, катастрофы, вызванные людьми, отмечали все более темные страницы в истории человечества. Однако безумные высказывания философа, законченного нарциссиста, никак нельзя сравнить с жестокими поступками, которые сверхлюди разного рода, прославляемые как вожди народа, главы государств, первейшие руководители наций, совершали, нисколько не задумываясь. Я не хочу злоупотреблять вниманием этого литературного форума, понапрасну рассуждая о политике и истории. Мне просто хочется использовать эту возможность, чтобы выразить мнение отдельного писателя и личности.

Писатель — человек совершенно обычный, хотя, возможно, несколько более чувствительный… а люди с повышенной чувствительностью зачастую гораздо слабее других. Если писатель не становится рупором народа и не выступает как олицетворение справедливости, то голос его, разумеется, слаб. Однако именно голос отдельного человека более всего приближается к истине.

    Именно это я и хотел бы здесь сказать: литература — всего лишь голос отдельного человека, и так было всегда. Литература, превратившаяся в хвалебный гимн отчизне, знаменосцам нации, в голос какой-либо политической партии или представителя определенного общественного класса или группы, такая литература утрачивает свой истинный дух. Даже если она всеми доступными средствами с помпой распространяется по всему миру, она, тем не менее, теряет право на существование и опускается до уровня инструмента власти и чьих-то отдельных интересов.

    В течение столетия, только что подошедшего к концу, именно это несчастье и постигло литературу. Тавро политики и власти в XX веке принесло литературе гораздо больше страдания, чем в какой-либо другой период прошлого. Преследования и гонения, которым в этом веке подверглись писатели, тоже были гораздо страшнее, чем когда-либо.

    Если литература хочет сохранить право на существование и избежать превращения в политический инструмент, она должна вновь стать голосом отдельного человека, ибо она прежде всего исходит из чувств и переживаний отдельного человека. Я не говорю, что литература должна совершенно отделиться от политики. Такое представление, так же как и утверждение, что литература должна быть политической, положило начало прениям о «тенденциях» в литературных произведениях и о том, выражает писатель какие-либо политические взгляды или нет. В прошлом веке эта полемика тяжело отразилась на литературе. Противоречия между традицией и обновлением, или между консерватизмом и революцией, связанные с данной полемикой, способствовали тому, что литература сделалась предметом дебатов о выборе между прогрессивно настроенной и реакционной политикой, именно тогда впервые и вмешалась идеология. Когда же идеология наконец объединилась с властью и вследствие этого приобрела ощутимое влияние, это пагубно отразилось как на литературе, так и на отдельном писателе.

    То, что китайская литература XX века оказалась такой однообразной и бессильной, и под конец, как мне кажется, совсем испустила дух, зависело от того, что она была полностью подчинена политике: литература революции и революционная литература довели как литературу, так и отдельного писателя до плахи. Нападки во имя революции против традиционной культуры Китая обернулись запретом книг и их публичным сожжением. Писателей, которые в это столетие были казнены, брошены в тюрьмы, изгнаны или отправлены в лагеря, так много, что их и сосчитать невозможно. За всю историю Китая ни при одной императорской династии правители не прибегали к подобным преследованиям. Это создало бесконечные трудности для китайской литературы. Свобода писателя предаться созидательной деятельности была совершенно ограничена.