Николай Чуковский. Избранные произведения. Том 1

Пока выпускали газету в типографии на Фонтанке, здесь, в карельском лесу, за Парголовом, выпал снег. Я с товарищами выехал из Ленинграда до темноты, и солнца оставалось на один час, когда мы оказались у фронтового шлагбаума, — у хорошо знакомого нам контрольно-пропускного всегда, несмотря на запрещения, скапливалось несколько автомашин.

Офицер во флотской черной шипели и фуражке с золотым крабом заглянул ко мне в кабину.

— Регулировщица сказала, что вы из редакции. Значит, свои. Давайте знакомиться. Старший лейтенант Чуковский.

— Сын Корнея Ивановича? Вот встреча!

Я вылез из машины. Странно было, пожимая руку морского офицера, разглядывать сразу вдруг ставшее знакомым его лицо. Он показался мне молодым (хотя ему было в то время тридцать семь лет) и был действительно похож на своего знаменитого отца: внимательный, чуть иронический взгляд, крупный, мясистый нос, энергичный подбородок. И только ростом он был заметно ниже громадного отцовского.

На военных дорогах встречи коротки. Два-три слова, рукопожатие, и — разминулись. Помню, он только успел спросить меня:

— Что читаете?

— О блокаде Парижа тысяча восемьсот семьдесят первого года, о голодной зиме парижан, и еще — «Свет погас» Киплинга. А вы?

— «Войну и мир», — ответил он, как-то виновато улыбнувшись, и внезапно оживился от пришедшей ему в голову мысли: — Недавно я подумал, что у всех народов есть свои замечательные поэты, но великая проза — далеко не у всех.

И он растворился во мраке ночи.

Чуковский работал в газете одного из соединений морской авиации, совсем в противоположном конце блокадного кольца, на «ораниенбаумском пятачке». А забросило его к нам на поиски севшего в лесах подбитого самолета.

Всю дорогу до самой редакции, размещавшейся в бревенчатом доме штабного села Агалатово, я не мог отвлечься от этой внезапной встречи, и все светилось мне из лесного мрака озабоченное, заросшее щетинкой лицо писателя, сына Корнея Ивановича… Моим первым чтением в восьмилетием возрасте было веселое стихотворное повествование о Ване Васильчикове и Крокодиле: «Жил да был Крокодил, он по улицам ходил…»

Вернувшись из города с тиражом газеты, я до утра дежурил, и мои товарищи ленинградцы рассказывали мне, москвичу, о многих книгах Коли Чуковского. Смолоду влюблен в знаменитых путешественников, в мечтах своих избороздил весь белый свет, написал биографические повести о Джемсе Куке, Лаперузе, Крузенштерне, в первые дни войны он объединил их в книге «Водители фрегатов». Знает английскую литературу, отлично переводил Стивенсона и Марка Твена. Но этого мало: он подвизается и в историческом жанре, уже вышли в свет и приобрели популярность его романы «Ярославль», «Слава». «Княжий угол», посвященные событиям гражданской войны. Вот он какой, мой сверстник в черной шинели! Оказалось, что Чуковский и учился со мной одновременно — в Институте истории искусств на Исаакиевской площади. А не встречались.

Нашел ли он товарища из эскадрильи, упавшего в лес? Мне очень хотелось удачи — и подбитому летчику и писателю.

Ночь в октябре долгая, и я сел писать для армейской газеты о той регулировщице, с которой мы встречались у шлагбаума, что́ ей несет фашизм. К карте, висевшей на стене, неохота подходить; безрадостны флажки на булавках.

Уже зима. По-зимнему греется, топчется внизу у крыльца часовой. Включил радио, засветился зеленый огонек. Мир, как всегда, полон тревоги, голосов. Вдруг услышал голос немецкого диктора. Он назвал улицу Горького. Там мой дом, там моя семья… И голос диктора что-то осмеливался сказать об улице Горького? Наверно, бомбили…