И никого, кто бы видел мой страх…

Виктор КОЗЬКО

И никого, кто бы видел мой страх…

Повесть

Памяти Виктора Турова

I

Ашир отходил. Он почувствовал это почти месяц назад. После совсем не нужной ему суетливой поездки в Крым. Вернулся домой, в первую же ночь едва сомкнул глаза, красная темень поглотила его. Волноваться вроде было нечего. Боли не ощущал. Но понял: ночь предстоит нелегкая — так было всегда, когда засыпал в кровавой тишине и темени. Непонятно почему, но именно тогда начинался бунт и собственной его крови. Она приливно жарко омывала плоть, словно пытаясь прорваться, хлынуть наружу. А тело походило на материк в пору извержения вулкана.

И длилось это до рассветного луча солнца. День, конечно, тоже был с красными мошками, мухами и мотыльками, беспрерывно мельтешившими перед глазами, взрывающимися в мозгу. Вот почему Ашир больше всего боялся своих красных ночей. А все ночи его были цветными. Цвет их служил своеобразным барометром жизни и здоровья. Серебряное сияние сулило покой, зеленый свет в сомкнутых глазах означал хорошие сны, хотя и с неожиданным, но радостным пробуждением среди ночи. Красное засыпание было предвестником подкрадывающейся беды, болезни.

Обычно цвета чередовались, менялись, как времена года. Жизнь шла в полосочку. А тут краснота не отступала. И хотя Ашир чувствовал себя терпимо, он заволновался, стал нарекать на только что состоявшуюся поездку в Крым. Нужен был тот Крым ему, как пришей кобыле хвост, а у нее уже свой. Вообще он должен был ехать в совсем иное место. В Париж. Но случилось так, что суждено ему было в Крым. А он надеялся побродить по столице мира. Встретиться с друзьями, принять с ними добрую чарку какого–нибудь необычного напитка. Главное — друзья.

Хотя на самом деле они не были друзьями. Но родство их было сильнее кровного. Они были мастерами, творцами. Лучшими из лучших за сто прошедших лет. Таково мнение ЮНЕСКО.

В живых их осталось пятьдесят. А было сто. Сто лучших в сем подлунном мире. Пятьдесят уже отошли. Пятьдесят стояли в очереди на уход. ЮНЕСКО, своим решением давшая им право именоваться лучшими из лучших, сочла необходимым собрать всех вместе, посмотреть на них и показать другим. И ему лично, единственному из его страны, пришло приглашение: добро пожаловать в Париж. Питание, проживание — халява, за счет организаторов. Одна только дорога, за свои кровные или вспомоществование собственного государства.

А своих кровных у Ашира — кот наплакал. И кот плакал в его квартире горькими слезами. Не всегда выпадало купить коту хотя бы колбасы–кровянки. И плакал вместе с котом хозяин, дивясь, до чего живуч, увесист, несмотря на полуголодное существование, его кот. Как тяжело топочет он по коридору и комнатам лютой тоски, как носится наперегонки с собственным хвостом, опрокидывает стулья и сдвигает с места ковры. А в последние дни, предчувствуя что–то, дурил кот все чаще. Прыгал на кровать в ноги хозяину, серым тайфуном проносился по его телу, стыдливо покусывал оголенную руку, заглядывал в глаза, мяукал противным голосом и соскакивал на пол. Выдержать его взгляд было невыносимо трудно. Тело сковывало еще и ощущение тяжести, с которой кот только что промчался по нему, будто втоптал хозяина в матрац. Ашир топил чувство вины перед котом в удивлении: такой маленький, вчера не ужинал, сегодня еще не завтракал, а какой тяжелый. Откуда только что берется.

Ощущение вины перед котом не проходило долго, пока тот сам не расставался с надеждой, что хозяин все же сдвинется с места, встанет и даст ему что–нибудь на зуб. Хозяин же сладкоголосо обещал:

— Потерпи, потерпи еще немножко. Скоро получка. Пойдем мы с тобой в магазин и купим… кровянки и ливерки. Молока и хлеба. И, где наша не пропадала, целую пачку, четыреста граммов кити–кэта. Если уж любить, так королеву, а воровать — то миллион: гуляй, рванина, от миллиона и выше. Добавим к миллиону три рубля и поллитру возьмем…