Ничейная земля

Первое сентября было по-летнему тёплым, но в воздухе уже чувствовалась осенняя терпкость — ещё мягкая, едва ощутимая, как привкус лежалого яблока. Солнце уже не обжигало, а ласково и прощально пригревало, и солнечные зайчики на земле плясали хоть и с прежним проворством, но были уже не такие весёлые и шаловливые, как летом: осень угомонила их, и им взгрустнулось на пороге сентября. Зато наша школа сегодня была похожа на пышный цветник: не только малыши пришли с цветами, но и старшеклассники — особенно девочки. На торжественной линейке это колышущееся море цветов выстроилось по периметру школьного двора, и я гадал: как-то оно распределится? Кому достанется сегодня больше всех? В прошлом году цветами завалили Лию Георгиевну, и, помнится, после уроков я даже помогал ей донести их до дома. Первое сентября и день учителя — вот те дни, в которые, как мне кажется, можно наглядно увидеть то, что сейчас принято называть модным словечком "рейтинг": любимому учителю — больше цветов и открыток. Но, откровенно говоря, никому у нас ещё не приходило в голову заняться подобными подсчётами. В прошлом году — это был мой первый год работы — мне не перепало ни одного цветочка, меня и за учителя-то поначалу не принимали. Но всё же по окончании своего первого рабочего дня я вернулся домой не с пустыми руками: Лия Георгиевна от щедрот души отдала мне половину своих цветов — тех, которые я помогал ей донести домой. "Да зачем мне столько? — сказала она со смехом. — Мне и поставить их будет некуда. Возьми себе, Серёжа".

"Серёжа" — это память школьных лет, когда я, сидя за партой, завороженно слушал Лию Георгиевну, забывая о существовании окружающего мира. Я растворялся в её проникновенном голосе, читавшем отрывки из "Мцыри", — глубоком контральто с чуть приметным грузинским акцентом. Да, Лия Георгиевна, чистокровная грузинка, преподавала у нас русский язык и литературу.

Год назад я пришёл работать в мою родную школу — среднюю школу посёлка Холодный Ключ, которую я окончил. Вернее, окончили мы с Мишкой. И сейчас была моя вторая торжественная линейка, на которой я был не Серёгой, а Сергеем Владимировичем.

Позади моря цветов, под старой рябиной стоял одинокий посторонний наблюдатель в высоких ботинках военного фасона. Издали я не мог хорошо разглядеть его лицо, и оно показалось мне незнакомым, более того — каким-то неправильным, как будто его пытались перекраивать, да сшили неточно. Вроде бы всё было на своём месте, но ощущение неправильности всё равно оставалось. Я не задержался на нём взглядом надолго, хотя успел заметить, что человек этот смотрел исключительно на меня. Сначала он курил, потом бросил окурок и затоптал его ботинком — и снова вскинул на меня свой пристальный взгляд. Мне стало как-то не по себе: кто бы это мог быть, и почему он так уставился на меня?

После линейки мы разошлись по кабинетам, и я на время забыл о странном незнакомце: по расписанию у меня был восьмой "А". Все карты для урока я развесил ещё вчера, и за учебниками ребята приходили вчера, тридцать первого августа: так распорядился Пётр Вячеславович, наш директор. Эта его затея обернулась для классных руководителей лишними хлопотами, так как пришлось оповещать детей об этом новшестве. Вчера у меня состоялось и знакомство с моими подопечными, от которых мне кое-как удалось скрыть лёгкую нервозность, сопровождавшую моё вступление в это новое качество. Если в прошлом учебном году у меня был только мой предмет — английский язык, то сейчас кроме этого на мои плечи ложились новые, дополнительные обязанности.

Восьмой "А" вёл себя шумно, но работали ребята очень активно, и урок прошёл быстро и весело, промелькнув, как пять минут. На перемене я отправился проверять, как там мой пятый "Б": у них должен был начаться урок русского. Едва я вошёл в кабинет, как ко мне сразу подбежали девочки:

— Сергей Владимирович, Настя Щукина палец сломала!

— Как это? — А про себя я подумал: отличное начало! Первое сентября — и сразу происшествие.

Сама зарёванная Настя Щукина сидела за своей партой, держа на весу руку с искалеченным пальцем. По её искажённому от боли лицу я понял, что дело серьёзное. Я присел возле неё.

— Настенька, как же тебя угораздило?

Вместо Насти детали происшествия мне стали наперебой рассказывать обступившие нас ребята. Из их сбивчивого объяснения я понял, что на руку Насте упал стул, а кто его уронил, я так и не смог выяснить. Да и некогда было вести подробное разбирательство: во-первых, нужно было срочно обеспечить Насте медицинскую помощь, а во-вторых, через минуту должен был начаться урок. Людмила Михайловна уже вошла в класс.

— Что здесь случилось?

— Травма, — кратко сказал я.

Разбираться, по чьему недосмотру это произошло — по моему или Людмилы Михайловны — тоже не было времени. Я попросил девочек собрать вещи Насти.

— Извините, Людмила Михайловна, — сказал я. — Начинайте урок, а я займусь всем этим.

Выходя, я слышал за спиной расстроенный голос Людмилы Михайловны: