Нежные объятия

Элиза Эмсел щелкнула вожжами и пустила гнедую кобылу легким галопом. Янтарный диск солнца висел на бледно-голубом небосклоне. Судя по свежести майского утра, день обещал быть великолепным.

Элиза решила взять себя в руки и не волноваться раньше времени. Раньше, чем она увидится с отцом и узнает обо всем от него самого.

Девушка, решительно осадив лошадь, направила свою легкую двухместную коляску к пересечению Стэйт– и Монро-стрит, туда, где возвышалось массивное здание отеля «Палмер-Хаус», неизменно напоминавшее проезжавшим мимо него горожанам хмурого провинциального дядюшку в мешковатом сером сюртуке, с унынием и недоумением взирающего на столичную круговерть. У парадного подъезда отеля ливрейный швейцар помогал изысканно одетой даме выбраться из экипажа; тут же крутился вокруг своего лотка торговец фруктами. Когда Элиза поравнялась с ним, он нахально осклабился и призывно протянул к ней руку со спелым красным яблоком.

Элиза вдохнула полной грудью привычный и любимый запах чикагского утра, состоящий из запахов опилок, лошадиного пота, дыма, свежеиспеченного хлеба, молодой листвы, реки… Уберите хотя бы один из этих запахов, и ощущение города станет неполным, куцым.

Элиза родилась в Чикаго; здесь прошло ее детство и здесь же находился сталеплавильный завод отца, вечно коптящие трубы которого как нельзя кстати вписывались в городской пейзаж. Папа… Элизу снова охватило беспокойство, но она поспешила отогнать его прочь.

Прохожие невольно останавливались и глядели вслед этой юной леди со светло-каштановой копной волос и горделивой осанкой греческой богини, правящей колесницей. Элизу не пугало оживленное движение чикагских улиц. Вот и сейчас она уверенно направила двуколку в узкий просвет между телегой и фургоном торговца мануфактурой.

Кучер, сидевший на козлах фургона, с искренним удивлением уставился на лихую барышню; до сего дня он и представить себе не мог, чтобы женщина сама правила лошадью, да еще так умело.

Девушка привыкла изумлять окружающих, а посему и бровью не повела в ответ на реакцию кучера.

С тех самых пор как два года назад отец подарил Элизе на семнадцатилетие эту коляску, она, решительно презрев общественное мнение, не слезала с козел.

Авен Эмсел счел своим долгом научить дочь, как правильно вести себя, если лошадь, например, взбрыкнет или поскользнется в дождливую погоду на деревянной мостовой. Благодаря урокам отца Элиза в скором времени стала обращаться с вожжами так же искусно, как любой кебмен или кучер, а то и лучше.

Эмсел искренне радовался такому увлечению дочери и всякий раз смеясь говорил, что ей удалось справедливо посрамить скучных и жеманных дам из общества, не говоря уж о мужчинах, толком не знающих, с какой стороны подойти к лошади. Жалко, что она не родилась мальчиком, а то, вне всякого сомнения, утерла бы нос всему Чикаго.

Элиза просто обожала свою двуколку и гнедую кобылу Дэнси. Что может быть восхитительнее возможности в любой момент поехать куда угодно?! Самые отдаленные районы города, элеваторы, скотные дворы, заводы Маккормика и кварталы бедняков, так непохожие на центр Чикаго с каменными многоэтажными домами и мраморной роскошью отелей, были в ее распоряжении в любое время дня и ночи.

Тогда, в 1870 году, очень немногие девушки из высшего общества пользовались подобной свободой. Ее кузина Мальва Эймс, занимавшаяся воспитанием Элизы после смерти ее матери, неизменно приходила в негодование, узнавая об очередной Элизиной прогулке по городу.

– Она сломя голову носится на этой умопомрачительной двуколке, как какой-то сорванец, и сует свой хорошенький носик на фабрики, лесопилки и Бог знает куда еще! Хорошо хоть с головой у нее все нормально. В противном случае и представить страшно, что бы из нее вышло!

Это замечание, сделанное вчера вечером за чаем в гостиной Мальвы, одном из самых популярных великосветских салонов Чикаго, было, положа руку на сердце, справедливым. Действительно, что из нее выйдет? Элизе девятнадцать лет. Образование, полученное ею в пансионе миссис Соме, предполагало довольно поверхностное обучение французскому, истории, экономике и литературе, а также рукоделию, игре на фортепиано и пению – то есть всему тому, что считалось необходимым для благовоспитанной девицы, намеревающейся покорить свет.

К сожалению, наша героиня ненавидела фортепиано, терпеть не могла петь и с трудом выносила рукоделие. Зато великолепно говорила по-французски и добилась определенных успехов в истории и математике.

Однажды миссис Соме, глядя на свою воспитанницу, тяжело вздохнула и, сокрушенно покачав головой, невольно повторила слова Элизиного отца:

– Если бы вы родились мальчиком!.. Но увы… Хотя я и не любительница таких сорванцов в юбках, должна признать, ваша энергия и целеустремленность обязательно выведут вас на верную дорогу.

– Да, миссис Соме, – пробормотала Элиза, польщенная комплиментом, который классная дама, нахмурившись, поспешила взять обратно: