Нежная отравительница

Аккуратная маленькая старушка на фоне опрятной финской деревни — какая идиллия. Во дворе хутора, состоявшего из нескольких выкрашенных красной краской строений, хлопотала симпатичная старушка. В руках у нее была желтая лейка, которой она поливала фиалки у стен. Ласточки, свившие себе гнездо под крышей, щебетали у нее над головой, изредка взмывая в ярко-синее небо. Шмели сонно жужжали, на лужайке лениво дремала сытая кошка.

Поодаль, на краю леса, стояла простая деревянная банька. Дело было к вечеру, и из трубы поднимался сизый дым. Возле тропинки, ведущей к бане, виднелся колодец, на крышке которого стояли два красных пластиковых ведра.

Старинный двор был на зависть чистым и ухоженным. Метров двести южнее виднелась деревня: несколько дворов, пленочный парник, молотилка и коровники, на задворках — разбитые проржавевшие машины, заросшие крапивой. Из деревни доносился Раздражающий стрекот мопедов, а откуда-то издалека — ровный шум железной дороги.

Дело бьло в северном Сиунтио в отдаленной деревеньке Хармисто, где имелись свой магазинчик, почта, сберкасса, ржавеющий ангар и десятка с три дворов. До Хельсинки — пятьдесят километров.

Старая женщина отнесла в баню несколько ведер воды. На пути от колодца ей пришлось несколько раз остановиться, чтобы перевести дух. В бане она подкинула дров в печку, проверила температуру воды и немного прикрыла заслонку дымохода.

Глядя на нее, можно было подумать, что старушка родом из этих мест, всю жизнь прожила в этой деревеньке и теперь благополучно доживает свои последние годы в избушке с кошкой и фиалками. Но этот вывод был бы ошибочным. Потому что если приглядеться к рукам старой женщины, то можно заметить, что на нежных руках ее с тонкими пальцами не было мозолей, оставленных тяжелой работой. Эти руки не знали тяжелой работы в поле, никогда не приходилось им доить сотни коров на господской ферме. Свои длинные седые волосы пожилая женщина причесывала на городской манер, осанка тоже выдавала в ней горожанку. Одета старушка была в чистый хлопчатобумажный костюмчик в бело-синюю полоску. Она была больше похожа на довольную жизнью богатую дачницу, чем на крестьянку, измученную варикозом и перхотью.

Сегодня старушка получила пенсию в сберкассе в Хармисто. Можно было предположить, что получка еще больше украсит этот чудесный летний денек, но не тут-то было. На самом деле, старушка ненавидела день, когда ей выдавали пенсию, потому что именно в этот день она ожидала неприятный визит из Хельсинки. И так уже несколько лет подряд.

Стоило пенсионерке вспомнить о предстоящем визите, как настроение у нее резко ухудшилось.

Обессиленная, она упала на садовые качели, прижала к себе кошку и выдохнула:

— Господи, избавь меня от этой пенсии!

Старушка бросила осторожный взгляд в сторону проселочной дороги, по которой должны были приехать гости из Хельсинки. Ее так и подмывало выругаться. Выругаться грубо, как ругаются мужики и солдаты в армии, но пенсионерка сдержалась. Ведь она была женщина воспитанная и приличная, и к тому же вдова, которой не пристало употреблять бранные выражения. Но во взгляде, обращенном на дорогу, полыхала ненависть.

Старушка резко вскочила и поспешила к бане, кошка последовала за ней. Плеснув воды на каменку, она с такой силой двинула заслонку, что с печки посыпалась побелка.

Эта пожилая приятная женщина была полковница Линнеа Раваска, в девичестве Линдхольм, родившаяся в Хельсинки в 1910 году. Вдовой полковника Райнера Раваски Линнеа стала в 1952 году, в том самом году, когда Хельсинки принимал у себя Олимпийские игры. Выйдя на пенсию, она поселилась в Хармисто в избушке, в которой из современных удобств было только электричество. Она одна вела хозяйство, это было не так сложно, потому что одинокой старой женщине с кошкой много не надо. Но если бы все было так просто… Дела у старой вдовы полковника обстояли куда хуже, чем это можно себе представить.

Трое молодых парней в самом расцвете сил неслись на бешеной скорости на угнанной красной машине по дороге на Обо. Они как раз проехали Вейкколу. В машине было душно и жарко. За рулем сидел самый молодой — двадцатилетний Яри Фагерстрём, рядом с ним Кауко — Каке — Нююссёнен, которому уже стукнуло тридцать, а на заднем сиденье — Пертти, или Пера, Лахтела, на вид ему можно было дать лет двадцать пять. Мужчины были одеты в джинсы и пестрые футболки с эмблемами американских университетов, провонявшие потом. На ногах у них были столь же дурно пахнувшие кроссовки. В салоне воняло потом и пивным перегаром. Друганы направлялись к бабушке попариться в бане.

На выезде из Хельсинки кореша немного поцапались из-за того, что тачка была краденой. Кауко Нююссёнен ныл, что не стоило угонять тачку. Можно было поехать в деревню и на автобусе. Зачем красть новую машину каждый раз, когда они отправляются за город? За такое баловство можно схватить реальный срок в тюряге, а ему уж очень не хотелось гнить в камере из любви к поездкам на природу.