Незавидная судьба Китти да Силвы

Джон пришел раньше агента и простоял на тротуаре минут пятнадцать, не меньше, прежде чем из-за угла появился молодой человек. Агент шел, насвистывая, что было удивительно, ведь редко услышишь, как люди свистят, в этом было что-то почти старомодное. Дома всегда пели птицы, и это воспринималось как должное. Здесь утро было тихим, воздух — обеззвученным. Прозрачным.

— Вы доктор? — спросил агент, глядя на листок бумаги, вынутый из кармана. — Вы доктор Джон? Так?

Доктор покачал головой, остановился и вспомнил, что здесь принято наоборот. В Индии люди качали головой, говоря «да», что было противоположностью здешним обычаям. Это было сродни движению воды в одну сторону, когда она уходила из ванной в Южном полушарии, и в обратную сторону — в Северном, как говорили люди. По часовой стрелке или против. Виддершинс и деазиль[1]. Это были чудесные слова — виддершинс и деазиль, и Джон записал их в своем блокноте для утонченных английских слов, как поступал с детства. Его дядя учил английский в колледже и убедил Джона в важности богатого словарного запаса.

«Британцы подарили нам большое сокровище, когда отправились домой, — говорил дядя. — Самый великий из всех языков мира. Да, я счастлив подтвердить это, хоть я и патриот. Их утонченный язык остался здесь, и ты можешь пользоваться им так же, как они. Это не антииндийский поступок — использование английского. Подобная националистская чушь лишила этого языка целое поколение. Используй его с умом! С умом!»

И Джон копировал дядину привычку записывать в блокнот интересные слова. «Уничижительный, — выводил он. — Сумерки. Видный».

Молодой человек улыбнулся.

— Вы доктор Джон Какой-то? Или доктор Какой-то Джон? Из этой бумаги не совсем понятно, видите ли…

— Мое имя Джон, — отозвался доктор. Он чуть было не сказал: «Это мое доброе имя», потому что так говорили дома, но остановился. Здесь не говорили «доброе имя».

— А, — сказал агент. — Понятно.

— Там, откуда я родом, — сказал доктор, — в моей части Индии, многих зовут Джонами. Это христианское имя. У нас много Джонов и Томасов — в честь святого Фомы. Так принято в Южной Индии. В Керале[2].

— Индия, — повторил молодой человек и засунул листок бумаги обратно в карман.

Джон ждал, что тот скажет что-то еще, но агент промолчал и жестом вежливо указал на дверь, объяснив, что квартира находится на втором этаже и им необходимо подняться и посмотреть. «После вас», — сказал он и вошел в темный коридор, в котором странно пахло то ли мелом, то ли камнем в лишенном света месте, например в пещере. Джон был чувствителен к запахам, всегда, и связывал запахи с конкретными местами и временем суток. Здесь, в этой стране, в этом прозрачном воздухе, они казались непривычно разбавленными. Дома всегда пахло людьми, и маслянисто-зеленый запах моря и порта проникал в город и уносился дальше при правильном направлении ветра. А еще были запахи угля и неочищенного мазута, пряностей и богатый, липкий запах грязи, просто грязи. Но здесь запахи были тусклыми или воздух не пах совсем ничем, только самим собой.

Наверх вела спиральная каменная лестница с железной балюстрадой и отполированным коричнево-красным поручнем. Джон постоял рядом с темно-синей дверью, пока молодой человек бренчал ключами. Потом они вошли внутрь, агент открыл ставни и вслух заметил, что отсюда можно увидеть фирт[3] реки Форт поверх крыш.

— Вон там, видите? Полоску синего? — спросил он. И, улыбнувшись, продолжил: — Людям нравится вид на воду, знаете ли. Поэтому я всегда стараюсь, чтобы из окна квартиры было видно воду. Все очень радуются.

Доктор улыбнулся в ответ.

— Я не люблю находиться в море, — сказал он. — Когда оно неспокойно, у меня начинается морская болезнь. Из меня бы получился никудышный матрос.

— А я вот никогда не ходил на судне, — заметил агент, потирая прыщик на подбородке.

Будучи доктором, Джон хотел посоветовать молодому человеку не трогать прыщик, чтобы не занести инфекцию. На пальцах полно источников заразы, но люди этого не понимают. Он вспомнил, как студентом в Дели смотрел через микроскоп на колонию живых организмов, которую лаборант демонстрировал на сделанном наугад мазке. Все эти организмы такие крошечные, но при этом целеустремленные и поглощенные собственной жизнью. Если бы он был джайнистом[4], что бы он тогда подумал? Задумывались ли джайнисты о ежедневном геноциде, который устраивали, моя руки и отправляя целые города и династии невидимых микроорганизмов в сточную трубу, насылая кару Божью, библейский потоп?

— Ну? — спросил агент. — Что скажете?

— Очень хорошо. Я беру, — ответил Джон.

Молодой человек кивнул:

— Прекрасный выбор.

Они вместе спустились вниз и расстались у входной двери, пожав друг другу руки. Доктор смотрел, как агент идет по дороге; на углу тот повернулся и помахал рукой.