Незабываемые дни

Старик хлопотал возле телеги. Попробовал шину на колесе: не ослабла ли — и, понурый, озабоченный, ковырялся зачем-то в хомутине, подтягивал супонь. Густые брови и усы, потемневшие от пота и пыли, придавали его лицу суровость. Но стоило встретить один взгляд его грустных запавших глаз, увидеть мягкие движения его рук, которыми он стряхивал пыль с горячей конской гривы, и это впечатление суровости исчезало. Пыль поднялась клубком. Конь недовольно фыркнул и помотал головой, кося глазом на яркие языки пламени.

Впереди горел мост. Середина его провалилась, и там, где держались еще на воде обгоревшие бревна и доски, ошалело шумела вода, кружились клубы желтой пены, качались и быстро исчезали, нырнув под бревна, сосновые ветки, подмытые пни, охапки осоки. Сверху падали горячие головешки и с мягким шипением, оставляя в воздухе облачка дыма и пара, стремительно исчезали в пенистом водовороте. Садилось солнце. Светлой прозрачной позолотой сияли вершины высоких сосен и вековечных дубов. На затененной и неподвижной листве деревьев трепетали отблески пожара. Мост догорал. Пахло дымом, смолой, густыми испарениями соснового бора. От реки веяло освежающей сыростью, неуловимыми запахами мокрых сетей, рыбной плесени. Высоко, через все небо, тянулась узкая дымка. Если бы не серовато-черный цвет, можно было бы принять ее за обыкновенное перистое облачко. Далеко на западе горел город.

Неподалеку от телеги, на обочине шоссе, сидел хлопец. По тому, как неспокойно поглядывал он на дорогу, как нервно мял в руках стебелек молочая, видно было, хлопец чем-то очень встревожен. Вблизи шоссе, под развесистыми шатрами молодых дубов, сгрудилось много людей: женщины, дети, подростки, пожилые мужчины. Они шли на восток. Сгоревший мост прервал их путь. Матери рады были дать короткий отдых уставшим детям, накормить их. Да и у самих горели натруженные ноги, ныли спины от поклажи, от убогого скарба, который приходилось тащить на себе. Нужно было и детей подносить. Дети спали. Тихо переговаривались женщины. Кое-где спорили подростки, вспоминая самолеты, которые бомбили их сегодня на шоссе. Молчаливые, сосредоточенные сидели мужчины, обмениваясь скупыми словами, не имевшими никакого отношения ни к этой дороге, ни к этому дню. Они обращались друг к другу за табаком, за прикуркой, за кусочком бумаги на цигарку.

Хлопец слышал тихий людской говор возле шоссе, но все его внимание было приковано к подводе. Оттуда доносились приглушенные стоны. Женщине, лежавшей там на охапке сена, было лет двадцать пять, двадцать шесть. По ее бледному, прозрачному лицу пробегали тени тяжелой муки. До боли в пальцах сжимала она одной рукой одеяло, а в стиснутых пальцах другой хрустели сухие былинки сена. Черты лица вытягивались, искажались, она готова была кричать, молить о помощи, но, пересиливая себя, зарываясь лицом в пестрое рядно, сдерживалась, еле переводя тяжелое, прерывистое дыхание. Возле нее суетилась озабоченная девушка. Она поправляла подушку, подносила холодную воду в жестяном чайнике.

Когда стоны усиливались, старик растерянно теребил свою реденькую бородку, тихо ворчал под нос:

— Эх, молодица, молодица! И выбрала ты время для такого дела…

И старик с отчаянием махал рукой:

— Ат… что ты тут сделаешь… Разве это от нас зависит… Разве оно может подождать?

Хлопец приподнимался в такие минуты с обочины, явно намереваясь подойти к женщине. Но девушка, хлопотавшая у телеги, встревоженная, раскрасневшаяся, стыдливо отмахивалась от него:

— Иди, иди назад, Игнатка! Да карауль Василька, побежал, наверно, к речке…

Хлопец виновато шагал на свое место. Над шоссе с резким визгом пронесся самолет. Внизу, под деревьями, притих людской гомон. Люди, стоявшие возле речки, бросились подальше от берега, в лесную гущу. Игнат видел, как самолет, набирая высоту, развернулся и летел обратно.

Вдруг побледнев, Игнатка успел испуганно крикнуть: «Ложитесь!» — и прижался к земле. Послышался знакомый свист бомбы, резкий взрыв, шальной визг осколков, сухой шорох опадавшего щебня, песка. И людям казалось, что взрыв тянется долго-долго. Такой лютый человеческий крик стоял над телегой, что некоторые до боли стиснули зубы. Вдруг крик оборвался, и иные звуки донеслись от подводы.

— Ку-га… ку-га…— раздавалось тонкое, писклявое, и пожилые угрюмые женщины, сидевшие неподвижно, прикрывая собой детей, сразу же пришли в движение, быстро заговорили, и их серо-землистые от страха лица потеплели, осветились извечными материнскими улыбками. Все они бросились к возу. Пошатываясь, приподнялся ошеломленный взрывом Игнат. От кучки женщин отделилась девушка и пошла ему навстречу, радостная, взволнованная. В ее синих глазах не растаяли еще холодные льдинки только что пережитого, но они уже светились чистой и ясной радостью.

— Ах, Игнатка, как я рада, как я рада! Все так хорошо окончилось…