Неймдроппинг

1

Днепропетровск

Лира

2012

С  первой  же  строчки  новой  поэтической  книги  Ольги

Брагиной  читатель  становится  зависим  от  имён:  Бунин,

Мережковский,  Шмелёв...  -  эти  классические  цветочки

литературного  поля  источают  интенсивный  аромат

интереса:  что  дальше?  За  следующей,  следующей

страницей.

Дело тут в эффекте узнавания, жажде окунуться с головой

в пространство авторского воображения.

Ольга возвращает страсть к чтению - хочется всё больше,

больше вкушать пряные и пресноватые фамилии, дивиться

фантасмагорическим  и  реалистическим  действиям,

которые вокруг них разворачивает сочинительница.

“Неймдроппинг”  -  это  и  есть  в  переводе  с  английского:

забрасывание  именами.  Но  не  шапкозакидательское,

панибратское.  Отнюдь.  Здесь  игра  подобная  футболу:

мы находимся в центре увлекательного матча. Только на

воротах  стоит  читатель  и  пропускает  (отражает  редко)

интеллектуальные голы.

Слово издателя А ещё представляется, что имена - бесконечность памяти,

истории,  легенд,  мифов,  анекдотов,  действительных  и

вымышленных ситуаций.

Имена  -  ресурс  длящийся.  И  не  могут  закончиться  они,

как  число  ПИ  (“НеймдропПИнг”):  ветвятся  струящимся

потоком,  завораживают  чередой  любопытных  схем  и

преодолением их.

2

3

Новые тексты Ольги Брагиной в ЖЖ

http://reine-claude.livejournal.com/

Бунин, Мережковский и Иван Шмелёв нечитанные рядом,

ум во аде, на улице Лизы Чайкиной справжній металобрухт,

старик Державин нас заметил, сколько слоёв под адом,

не пишут в журнале «Знание – сила», из балаклавских бухт

везут тебе твои тульские пряники, чтобы питался плотно,

и на стекле маршрутки бледный масонский знак,

универсальный контекст говорит мне, что я свободна,

но бытие без сознания греет совсем не так,

а за соседний стол приносят еще глинтвейны,

и говорят о музыке, и поправляют шарф,

прячут открытки с утятами, ветрены и кисейны,

вот колокольчик, входишь в город Марий и Марф.

Вот колокольчик самый что ни на есть звенящий,

а что вы не умеете звонко, так это ваша беда,

зверь выходит из моря, зверь выходит из чащи,

зверь выходит из горла – не денешься никуда.

4

Мальчики пишут стихи, чтобы нравиться девочкам,

девочки пишут непонятно зачем –

лучше купить акриловые ногти, дачный тональный крем,

5

лучше любить не Хайдеггера, а карпаччо, внутренний цензор спит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний читатель читает Лену Ленину сгоряча –

в школе его учили вот так не рубить с плеча,

сначала во всем разобраться и вынести приговор,

вот тут в тебе просыпается внутренний прокурор,

все книги на свете немедленно сжечь велит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний цензор дрожит под осиной, скоро за ним придут,

свинина не съест, но от жизненных только пут

никто не избавит и тощих не пощадит,

сыт и доволен, доволен и снова сыт.

Внутренний автор всё бывшее с ним забыл,

помнит лишь море и белый, как лёд, акрил,

пальцами тонкими щебень перебирать

может лишь белая кость, неродная знать,

все остальные просто глядят в себя,

разные версии мышкою теребя.

Розанов пишет в жжшке: «Дружочек совсем больна,

Нет, чтобы ей прописали сырое семечко льна,

 ну никуда не годятся в этой стране доктора,

слили бюджетные средства, в коре дыра».

M-me Полина пишет: «Васенька, ты злодей,

если не стыдно себя, то пожалей людей.

Тут, говорят, читает священный синод,

лопнет терпение вышних, гляди, вот-вот.

Кто тебя будет вареньем кормить зимой?

Точно не я, ненаглядный покойник мой».

Дружочек пишет: «Что тут за верхний пост?

Прошлое тянется, словно мышиный хвост.

Лучше уже и, правда, пускаться в блуд,

 чем по ночам комментировать этот флуд».

 Прячут сердечки со смайлами под замок

и, горемычные, тихо вздыхают «ок».

6

*одному критику*

7

Офисный планктон начала девяностых,

редкие счастливцы, пробуют «Липтон» в пакетиках, ждут Марианну,

«За что вы любите этого графомана Бродского, он же скучный»,

нужно класть больше сахара, нет, вы куда, будет слишком.

Чтобы сжиться с одиночеством, хватит одной жизни,

некоторым нужно несколько, но лучше уложиться в одну.

Через двадцать лет послушать запись, возмутиться – неужели я

так плохо звучу, неужели это мой голос, нет, не может быть,

отпущаеши ныне, можно всё, на что не хватало фантазии

культпросвета,

туфли-лодочки и куриная гузка цугом, у меня есть я, и на это еще

смотреть бы,

хорошие дети, кисельные небоскребы, мобильные чувства,

молочные города,

у тебя есть ты, и от этого всё проходит,

условия человеческого существования (сокращенно «УЧС»)

измеряются в пикселях и равноценны размеру,

 у нас есть мы, и это еще верней.

У нас есть такая игра – по утрам тосковать в ноутбуке,

пить растворимый, расходовать слов мегагерцы,

заворачивать бутерброд в развороты «Экспресс-газеты»

и выходить неспроста на морозную слякоть.

Больше не хочу никого любить, буду вежливой и равнодушной,

но как унизительно это прошедшее время –

написано в книге, не изданной в прошлом году,

но то, что написано, сбудется в виде рассылки.

У нас есть такая игра – делать вид, что мы созданы друг для друга,

а все остальные люди вовсе не существуют,

не предлагают котенка купить в переходе

или пакет МТС для звонков трём любимым,