Неуловимая Констанция Данлап

Поздно вечером Карлтон Данлап вошел в свою квартиру, очень стараясь не шуметь. В его повадках было нечто напоминающее о смертельно раненном звере, загнанном безжалостными охотниками.

Ни по глазам, ни по движениям рук нельзя было сказать, что он пьян, хотя в дыхании его чувствовался запах виски.

Данлап вошел в квартиру тихо, очень тихо. Осторожно и беззвучно запер дверь, отчаянно стараясь не шуметь.

Потом он замер и прислушался с инстинктивным страхом пещерного человека, опасающегося услышать звуки погони. Огляделся, тревожно высматривая жену в полумраке квартиры-студии, но Констанции нигде не было видно.

Странно. В минувшие ночи она нетерпеливо ждала его возвращения. Почему же сейчас ее нет?

Карлтон повернул ручку двери, ведущей в спальню, и чуть-чуть приоткрыл. Вот теперь рука его слегка дрожала.

Констанция лежала в постели. Данлап наклонился над женой, не осознавая, что та просто притворяется спящей. Она всегда слишком остро чувствовала присутствие мужа, чтобы пропустить его появление.

— Накинь что-нибудь, дорогая, — хрипло прошептал Данлап ей в ухо. — И иди в студию. Я должен кое-что тебе рассказать.

Констанция чересчур старательно изобразила, будто вздрогнула, неожиданно проснувшись, и теперь с трудом приходит в себя.

— О господи! — горько воскликнула она, поправляя прядь темных волос, чтобы скрыть от мужа слезы, еще не высохшие на раскрасневшихся щеках. — Неужто ты придумал новый предлог, Карлтон, вместо прежних избитых объяснений, почему тебе нужно засиживаться на работе до полуночи?

Констанция придала лицу суровое выражение, тщетно стараясь перехватить взгляд мужа, и продолжала тоном, который пробрал его до глубины души:

— Карлтон Данлап, я не очень умна. Мне немногое известно о бухгалтерии и расчетах, но я способна сложить единицу и двойку. И согласно этой арифметике один и тот же мужчина плюс две разные женщины дают в результате не четыре, а три! И из этих троих… — почти истерично закончила она заранее заготовленную речь, — из этих троих я вычту себя!

Тут она ударилась в слезы, но муж отреагировал на ее слова вовсе не так, как ожидала Констанция.

— Послушай меня, — настойчиво сказал Карлтон, беря жену за руку и ласково подводя к креслу.

— Нет, нет, нет! — плакала она, оставив притворство и с вызовом глядя на него. — Не прикасайся ко мне! Если хочешь говорить — говори, но не приближайся, не приближайся ко мне!

Они уже стояли друг напротив друга в комнате с высоким потолком, где Констанция хранила свои эскизы (до замужества она развлекалась рисованием).

— Ну, и что ты хочешь сказать? — обвиняющим тоном продолжила она. — В прошлые вечера ты больше молчал. Неужели наконец-то придумал веское оправдание? Надеюсь, оно хотя бы будет не слишком глупым.

— Констанция! — испуганно озираясь, взмолился муж.

Она инстинктивно почувствовала, что обвинения ее были несправедливы. Это было видно по загнанному выражению его лица.

— Если… Если бы дело и вправду было в том, в чем ты меня подозреваешь, возможно, мы смогли бы все уладить. Возможно. Но, Констанция, я… Я, наверное, уеду с первым же утренним поездом.

Перехватив испуганный взгляд жены, Карлтон не умолк, а продолжил на одном дыхании:

— Я и вправду работал каждую ночь всю последнюю неделю, пытаясь до конца года привести в порядок свои счета, и… и мне это не удалось. Через пару дней за них возьмется специалист. Завтра тебе нужно будет позвонить в офис и сказать, что я заболел, или придумать другую отговорку. Мне требуется хотя бы день-два форы, прежде чем они…

— Карлтон, — перебила Констанция, — в чем дело? О чем ты говоришь?..

Она удивленно осеклась, когда ее муж сунул руку в карман и выложил на стол пачку зеленых и желтых банкнот.

— Я выскреб все, что накопил, до последнего цента, — прерывающимся голосом сообщил он, стараясь держать себя в руках. — Эти деньги у тебя не отберут, Констанция. И… когда я обустроюсь… и начну новую жизнь…

Он с трудом сглотнул и отвернулся, не в силах вынести ее испуганный взгляд.

— …Когда я начну новую жизнь, под другим именем… Если в твоем сердце еще найдется для меня уголок… Я… Нет, было бы слишком безрассудно на такое надеяться. Констанция, мои счета не сошлись, потому что… Потому что я растратчик.

Карлтон Данлап резко замолчал, опустил голову и ссутулился; вся его поза выражала безмерный стыд.

Почему она ничего не говорит, ничего не делает? У некоторых женщин на ее месте началась бы истерика. Другие стали бы его обвинять. Но Констанция стояла молча, и он не осмеливался поднять глаза, чтобы проверить, что написано на лице жены.

Никогда еще Карлтон Данлап не чувствовал себя так одиноко. Все на свете были против него. Он в жизни не испытывал ничего подобного. И никогда в жизни не совершал поступков, заставивших его чувствовать себя так ужасно.