Неукротимый (ЛП)

 20 лет назад…

 Я слышу их снова.

 Мои соседи дерутся. Маленький мальчик кричит, чтобы он остановился.

 Я опускаюсь на колени у окна. Крепко зажмурившись, я закрываю уши руками и пою сама себе.

 Мне это не нравится.

 Потом все прекращается.

 Я прислушиваюсь, затем открываю свои уши.

 Повернувшись, я слегка приподнимаюсь, выглядываю за край окна и вижу, как он быстро идет мимо моего дома. Он спотыкается, падает и пропадает из моего поля зрения.

 Ему больно.

 Мое сердце колотится.

 У меня будут большие неприятности. Папочка очень рассердится.

 Опустившись на мгновение на колени, я быстро встаю и крадусь к двери.

 Я прислушиваюсь.

 Работает телевизор, и я слышу, как он храпит.

 Надеюсь, проскачу.

 Спускаясь на цыпочках вниз по лестнице, я проскальзываю на кухню. Беру стул от небольшого обеденного стола, встаю на него и тянусь к верхней полке.

 Я беру то, что мне нужно, ставлю стул на место и направляюсь к задней двери.

 Моя рука тянется к ручке, крепко ее сжимает... и я замираю на месте.

 У меня может быть куча проблем из-за этого.

 Мое сердце выпрыгивает из груди.

 Поворачиваю ручку, она немного скрипит и мной овладевает страх. Остановившись, я поворачиваю ее так медленно, что требуется целая вечность, чтобы повернуть ее до конца.

 В конце концов, я чувствую, что замок открылся, и распахиваю дверь. Сняв тапочки, я ставлю их между дверью и рамой так, чтобы дверь не закрылась.

 Босиком и одетая только в белую ночную рубашку, я осторожно пробираюсь через задний двор. Мягкая трава под ногами кажется очень холодной. Слышатся звуки тихого плача и тяжелых вздохов, и я двигаюсь в ту сторону.

 Нахожу его в самом конце нашего двора, под деревом. Я отмечаю про себя, что он закрывает лицо руками.

 Его тело дрожит.

 Даже окутанный темнотой, он не хочет, чтобы кто-то увидел его слезы.

 Он старается быть сильным.

 У меня болит сердце.

 Медленно подходя ближе, я наступаю на ветку. Она с треском ломается, и он резко вскидывает голову и смотрит на меня.

 Вскочив, как «Джек из коробки», он кричит:

 — Оставь меня в покое.

 Не делая больше попыток приблизиться, я кладу то, что принесла на землю и шепчу:

 — Тебе больно.

 Он внимательно смотрит на меня, осматривая предметы, которые я принесла и мое лицо, как будто ищет какой-то намек, что все это просто шутка.

 Он хмурится и тихо произносит:

 — Мне всегда больно.

 Даже в темноте я вижу ненависть в его глазах. Она ярко сияет, словно день.

 Я вижу, как его щека становится темнее. Сделав шаг вперед и широко раскрыв глаза, я говорю:

 — У тебя идет кровь.

 Дотронувшись до своей щеки, он трогает рану кончиками пальцев, убирает их, затем смотрит на свою кровь. Он медленно растирает ее между большим и средним пальцами. Ласкает кровь, как будто извиняется.

 — Я-я могу помочь тебе, — заикаюсь я.

 — Никто не может мне помочь, — подняв на меня свои холодные глаза, выплевывает он.

 Он не может говорить со мной в таком тоне.

 Уперев руку в бедро, я сердито смотрю на него.

 — У меня будут большие неприятности, — шепчу я, — мой папочка будет сильно рассержен. — И.. и я пришла, чтобы помочь тебе.

 Внезапно испугавшись, я продолжаю говорить более приглушенным голосом:

 — Пожалуйста, позволь мне помочь тебе.

 Мне нужно вернуться обратно в дом, прежде чем мой отец узнает, что я не в кровати.

 На моем лице, должно быть, отражается весь мой страх, потому что он немного расслабляется и спрашивает:

 — С какой это стати ты мне помогаешь?

 Я не уверена.

 — Тебе больно, — я пожимаю плечами.

 — Всем вокруг все равно, больно мне или нет.

 Мое сердце начинает бешено стучать.

 — Мне не все равно, — шепчу я.

 Какое-то время мы стоим, уставившись друг на друга.

 Наконец, он походит ближе и спрашивает:

 — Как тебя зовут?

 — Алекса. Алекса Баллентайн.

 Он кивает, но ничего не отвечает.

 — А тебя как зовут?

 Он пинает камень.

 — Не важно. Ты забудешь мое имя сразу же, как я уйду.

 У меня все внутренности завязываются в тугой узел. Мне необходимо узнать его имя.

 — Нет, не забуду, — делая шаг вперед, обещаю я.

 Подняв голову, он проводит рукой по своим грязным каштановым волосам, чтобы убрать их с лица. Он смотрит на меня чуть дольше секунды, затем произносит:

 — Антонио Фалько.

 Я хочу ответить, что мне приятно с ним познакомиться, но это будет неправдой.

 — Сколько тебе лет? — переступая с ноги на ногу, спрашиваю я.

 Он опирается о ствол дерева:

 — Восемь.

 Мне кажется, ему больше.

 — А тебе сколько? — спрашивает он.

 — Шесть.

 Пауза.

 — Скоро будет семь, — лгу я.

 Его брови ползут вверх:

 — Ты выглядишь старше.

 Вау. Я просто то же самое подумала о нем.

 — Почему твой папа причиняет тебе боль? — не подумав, выпаливаю я.

 Его лицо каменеет.

 — Он мой отчим.

 Услышав шум в доме, я поворачиваюсь, и мои глаза округляются от страха.

 — Пожалуйста, позволь мне помочь тебе, — повернувшись обратно к Антонио, шепчу я.

 — Хорошо, — бормочет он, опустив глаза.

 Радость и облегчение заполняют все мое существо.

 Он делает шаг вперед, выходя на свет, и я ахаю. У него в щеке дыра.

 Я нервно сглатываю, стараясь подавить подкатившую к горлу тошноту.

 Взяв салфетку и антисептик, я предупреждаю его:

 — Это штука очень жжет.