Нестор Бюрма на острове

Вероятнее всего, море было от меня километрах в тридцати – уже чувствовался его солоновато-йодистый запах,– когда я заметил станцию техобслуживания с бензоколонкой, словно одинокий часовой, стоявшую на вершине холма. Я с облегчением приветствовал ее появление на фоне скучного пейзажа.

Было еще не очень поздно и относительно светло, но в эту хмурую погоду ночь могла нагрянуть внезапно, и неоновые трубки, очерчивающие контуры здания, уже зажгли на этот самый случай. Светящиеся линии слабо мигали, как бы реагируя на порывы ветра.

Я пришпорил Розали.

Розали – это ласкательная кличка, которой я окрестил свою тачку, древнюю Дюга 12 образца 1930 года, теперь ставшую предметом восхищения знатоков и особенно снобов, дорого заплативших бы за приобретение такой модели; но хотя я и бываю иной раз беден, как церковная мышь, избавляться от нее мне как-то не хочется.

Итак, я пришпорил Розали.

Поскольку то, что нравится псине, не годится для автомобиля, я не пообещал ей кусочек сахара, а тихонько промурлыкал, что, дескать, там, наверху, ей найдется где напиться.

Кряхтя, задыхаясь и трясясь, как старая королева, она продолжила продвижение вперед, и вскоре я затормозил перед разноцветными колонками.

Из свежеокрашенного здания раздавались рулады человека, вообразившего себя соловьем. На краткий зов моего хриплого клаксона выбежал парень в рекламной белой блузе и плоской кепке.

Обильно смазанная зеленкой, его правая щека походила на большой лист какого-то ядовитого растения. Во рту он мусолил фальшивую сигарету с лекарственной смолой, из тех, которые рекомендуются при болезнях горла.

Таким образом, его сигарета не представляла никакой пожарной опасности, тем более что он от избытка осторожности и желания подчеркнуть свой высокий профессионализм, а также из вежливости, сунул свое липовое курево в карман, прежде чем осведомиться о количестве требуемых литров горючего.

Голосом он обладал мелодичным, более приятным, чем сам индивидуум в целом. Очевидно, он и был тем певцом, которого я прервал своим появлением.

Я велел ему залить полный бак, вылез из машины, чтобы размять затекшие ноги и спросил, не работает ли он случайно по совместительству механиком, поскольку у меня создалось впечатление, что не все нормально работает в моторе. Со времени моего выезда из Парижа он глох дважды, но оба раза мне удалось сдвинуться с места, сам не знаю как, а теперь надо бы сделать так, чтобы подобные злоключения не повторялись.

Парень выслушал меня, не произнеся ни слова, и только следил за тем, чтобы струя горючего попадала в чрево машины. В то же время его явно критичный взгляд красноречиво свидетельствовал об отсутствии удивления по поводу того, что человек то и дело стоит на обочине, когда едет на такой развалюхе. Он не принадлежал к числу тех снобиков, которые млеют при виде Дюга 12 или Бугатти 1925 года. О нет! Черта с два! Он был искренне расстроен от мысли, что сейчас, в нашу эпоху, кто-то еще может позорить дороги ездой на подобных древних рыдванах.

Он расстроился настолько, что я – человек больше всего желающий, чтобы всеобщее благоденствие и радость царили у самых скромных семейных очагов – тут же поклялся в душе при первой возможности наскрести нужную сумму, необходимую для покупки «Альфа Ромео», «Матра» или чего-нибудь другого в этом роде, потом приехать сюда и дать ему полюбоваться.

Ну, а пока у Розали болел животик, и я хотел, чтобы кто-нибудь занялся ею вплотную.

Заправщик тоже был не против. Закончив переливание бензина, от тут же опять украсил свой фасад липовой сигаретой и сообщил, что пошел предупредить Поло.

– Поло – это механик,– уточнил он.

Поло-механик прибыл тут же, усиленно потирая руки. Надо сказать, что он обладал кучей достоинств, которых недоставало его дружку: как минимум на двадцать лет больше и неистребимо хорошее настроение. Прежде всего он пожелал мне доброго дня, что само по себе уже свидетельствовало о чувстве юмора, учитывая обстановку на дворе, затем спросил, в чем дело.

Я ответил, что как раз от него и хотел бы услышать разъяснения на этот счет.

– Точно,– ответил он с улыбкой.

Он попросил, чтобы я описал ему все симптомы. Теперь он уже не улыбался, важно кивал головой, чтобы придать себе побольше значительности, иметь предлог увеличить счет, либо оправдать хорошие чаевые, затем резко поднял капот Розали, не считаясь с ее почтенным возрастом.