Неспокойные воды Жавель

Декабрь в этом году выдался сравнительно мягкий, но зато изобиловал мелкими, моросящими дождями, о коих во всех парикмахерских и у консьержек шли нескончаемые споры с целью установить, что предпочтительней – этот дождь или же снег, на который после пятнадцатого числа мы обычно имели право рассчитывать. Одно можно было сказать с уверенностью: эта мерзопакостная изморось не красила улицу Сайда.

Само собой, лучше уж жить на улице Сайда, чем вообще не иметь пристанища и спать под мостами. По сравнению с жизнью бездомных бродяг тут ощущается явный прогресс, и все-таки! Улица эта, что там ни говори, невеселая.

Позвонившая мне женщина проживала на улице Сайда, как раз в одном из тех домов с рассчитанной на людей среднего достатка квартплатой, которые, вероятно, были задуманы архитектором, отличавшимся чрезвычайно развитыми родственными чувствами, а на этом участке практиковал, видимо, один из его родственников – врач. На такую мысль навел меня вид прямо-таки разбойных металлических лестниц, сооруженных с наружной стороны зданий. Приставные – так, мне думается, они называются. Прошу прощения, если я ошибаюсь, однако приставные или еще какие – неважно, главное, что они совершенно негодящие. Соединяя между собой два здания, жители которых ими пользуются, эти самые лестницы образуют мрачного вида вертикальную клеть высотою в пять этажей и продуваемую всеми ветрами, с какой бы стороны они ни дули. Короче, торчать на лестничных площадках было противопоказано, в особенности человеку со слабыми легкими. А иначе тут же подцепишь хворь и… пожалуйте к доктору – ловкий трюк, ничего не скажешь! Хотя, если вдуматься хорошенько, то трюк этот, возможно, не так уж плох, ну, например, в тех случаях, когда речь идет о хвори, которую могут подцепить всякие там податели счетов или уведомители о каких-либо принудительных мерах. Так что в конечном счете равновесие соблюдено, ибо нет худа без добра. (Я подумал, сколько же таких липовых утешений приходится, наверное, изобретать, чтобы привыкнуть жить в подобном месте.)

Однако, возвращаясь к описанию открывшейся моему взору картины, нельзя не упомянуть об отвратительном белье, развешанном на наклонных перилах каждого лестничного пролета движимыми похвальным оптимизмом руками и, вопреки своему отвращению ко всему на свете, пытавшемся сушиться под унылой моросью.

Между уличной оградой и строениями простирался двор, то есть участок грязного месива, который где-то году в 1939-м был, видимо, газоном, засеянным травой.

Двое мальчишек, один из которых временами покашливал, торчали посреди двора, не обращая внимания на моросящий дождь. Глаза их были мечтательно устремлены к одному из верхних этажей, где на окне проветривались голубые трусики с воланами, которые влажный ветерок то надувал, то заставлял трепетно биться, подобно сердцу.

Я шагнул за ворота.

Нельзя сказать, чтобы я наделал много шума, и тем не менее оба мальца, почуяв мое присутствие, резко обернулись, словно застигнутые на месте преступления. Курили оба, но только один из них достиг того возраста, когда это более или менее позволительно. Они безуспешно пытались спрятать свои окурки.

Улыбнувшись, я помахал им трубкой.

– Ладно, ребята, я тоже дымлю,– сказал я.

– Н-да,– ухмыльнулся тот, что был постарше, лет пятнадцати; из-под кепки, сдвинутой набекрень, выглядывало некрасивое, до времени постаревшее лицо. «Н-да»,– ухмыльнулся он, всем своим видом давая понять, что если в мои намерения входит сделать им выговор, то это все равно ни к чему не приведет – бесполезно.

Видать, взрослым он не шибко доверял, и если бы ему пришло вдруг в голову сбагрить как-нибудь по дешевке это свое доверие, чтобы купить себе бутерброд, то хорошо бы это случилось, когда он будет не слишком голоден, ибо бутерброд ему обломится скорее всего малюсенький. Его приятель был ничуть не похож на него. На его помятом личике болезненного ангелочка печально поблескивали серые, обрамленные почти женскими ресницами глаза. Не такой закоренелый, как его дружок, и потому сразу же успокоенный, он, коснувшись указательным пальцем берета в знак приветствия, первым снова сунул в рот свой окурок, отчего опять закашлялся.

– Курить не умеет,– заметил старший, последовав его примеру в отношении сигареты.

– А ты его учишь, папаша? – спросил я.