Неповторимый Ёлочкин

По тёмным пустым улицам брёл гражданин средних лет и весьма посредственной наружности. Скучающий дождь, пытаясь развлечься, бил чечётку на его наметившейся уже лысине. Позади мужчины семенило пучеглазое существо с пушистым хвостом-"хризантемой". Существо напоминало пекинеса. В общем-то, банальная история. Пекинесы – народ беспокойный. Желудки у них слабые, а интерес к гастрономическим экспериментам огромный. Вот и выгуливают своих безропотных хозяев в неурочный час. В привычную картинку не укладывались разве что растопыренные над спиной "пекинеса" стрекозиные крылышки. Настораживал и тот факт, что для большинства людей существо было невидимо. Незримого спутника ночного прохожего звали Пшиком. Имя гражданина было Федя Ёлочкин, а вышел он отнюдь не по нужде лохматого питомца. Федя вышел на охоту.

– Что ты упёрся, – пропыхтел обладатель "хризантемы", еле поспевая за хозяином. – Авторитетно заявляю, ни один уважающий себя пегас в такую погоду на улицу носа не кажет.

– У пегасов как раз самая лётная погода. – Федя ехидно прищурился. – Имеются в виду настоящие пегасы.

– Я бы попросил! – Шерсть на загривке существа воинственно вздыбилась. – Вот улечу к какой-нибудь юной блогерше. Кровь-любовь, грёзы-розы – непыльная работёнка, и спрос невелик.

Ёлочкин прикусил язык. Как и многие ловцы пегасов, Федя был поражён жестоким профессиональным недугом – графоманией. Без генератора вдохновения никуда! Пусть и крохотного.

Вспомнилось…

Как-то в парке за Федей увязался жалкий, тощий пегасик. "Выгнали, – шмыгнул он носом. – Собачья жизнь у нас. Хотят – приласкают, хотят – выкинут. Возьми, а?". У Феди сжалось сердце. Куда идти такому недокормышу? Это вольные пегасы носятся, где вздумается – сам чёрт им не брат. Те, что приручены, без человека уже не могут – чахнут. Сколько таких забыто; выброшено со школьными тетрадками, испещрёнными неуклюжими стишатами. И этот пропадёт.

Доброта Федю, как водится, сгубила. Пристроить приблуду не удавалось. От сомнительного вдохновителя отказывались даже поп-дивы – из тех, кто не то что пегасов, пегасиков-то в глаза не видывали. Негламурно как-то. Вот горячий жеребчик с крыльями – это да! Но жеребчиков на всех не хватало. За двадцать лет работы Федя отыскал всего двух. Всё больше ослики, да пасторальные барашки. В последнее время чаще стали попадаться куры и кролики. Были они волооки, слезливы, жеманны. К тому же весьма недороги, поскольку с чудовищной скоростью размножались в неволе. Разумеется, если неволя была от кутюр. Волоокую братию очень любили светские авторессы и модные фотохудожники обоих полов. Брали штук по пять – чтобы с цветом помады и шейных платков гармонировали. С хохлатками и кроликами было просто. Хозяев они не выбирали, послушно отдавались в те руки, которые отсчитали больше купюр.

Высоким спросом пользовались и хряки. Охота на них – сущее наказание! Языка не разумеют, изъясняются рублеными фразами. Матерятся опять же… Требуют мяса, крови и свального греха. Ко всему, вооружены: кто магическими мечами, кто тривиальными "калашами", а кто и бластерами с термоядерными насадками. В какие зловонные дали человечьей природы уносили такие возбудители фантазий, вспомнить тошно! Но шли нарасхват.

Вся эта рычащая, хрюкающая и картинно рыдающая компания тоже летала невысоко, но знала, где расставлены кормушки. Пшик же мог похвастать разве что умильной рожицей, да умел наполнить дом уютным храпом. Комнатный такой пегасик. Баловство одно. Какие оды ни возносил в честь найдёныша Федя, какие рекламные сети ни раскидывал – творцы культурных (и всех прочих) ценностей воротили носы.

И однажды крылатый пучеглазик не выдержал.

– Один ты мои достоинства оценил! Так и быть, останусь.

– Но… – испугался Ёлочкин.

– Не стоит благодарности!

Если пегас кого-то выбрал – пиши пропало. Не отобьёшься.

В первую же ночь несносный пегасик беспардонно разбудил Федю и приказал:

– По коням!

Кое-как угнездившись на затерявшемся под ним крохе, Федя устремился ввысь… Так ему казалось в первую секунду. До тех пор, пока в сознании не пронеслось:

– /Что имя тебе моё?/Умрёт, как прибой печальный…

Тогда-то начинающий поэт и обнаружил, что левитирует в метре от пола. Федя крякнул и, перекрикивая псимонолог, заорал:

– /Что в имени тебе моем?/Оно умрет, как шум печальный/Волны, плеснувшей в берег дальний…/ Пушкин это – наше всё! Бестолочь!

– Правда? – огорчился "пекинес". – И тут не успел!

Ёлочкин ушёл в спальню, громко хлопнув дверью.

– Пригрел, – досадовал он. – Пегас в таблетке!

Сон не шёл. В мозгу бродили смутные тени, посасывало в солнечном сплетении. Вроде, даже схватило живот. Фёдор вернулся к столу.

Побившись с час над исчирканным листом, Ёлочкин простил летучее недоразумение и вновь оседлал его. Они курсировали по квартире. Подлетали к закрашенному ночным фиолетом окну. Наблюдали за снежинками, медленно плывущими в желтоватом сиропе фонарного света. Напротив окна призывно подмигивала вывеска "…птека".

– /Ночь. Улица. Фонарь. Аптека/… – пробормотал Ёлочкин.