Неожиданный звонок

Телефон зазвонил днем, когда здания, высившиеся в конце авеню, уже начали дрожать в знойном летнем мареве. Вернувшись домой после неудачной прогулки вдоль магазинных витрин Пятой авеню, я подошла к кондиционеру, нажала выключатель и постояла несколько минут перед вентилятором. Восемнадцатью этажами ниже пешеходы сновали по тротуару, у перекрестков скапливались машины; в двадцати кварталах к северо-западу вертолет садился на крышу здания «Пан-Америкэн». Он показался мне разборчивой мухой, исследующей кусок бисквита.

Я отвернулась от окна и открыла дверь крохотной клетушки, которую владельцы квартиры называли кухней. В холодильнике стояла бутылка тоника; под мойкой хранился джин, который я держала там на случай внезапного появления гостей. Никто из моих подруг не питал слабости к спиртному, и я сама не дошла до той стадии, когда человек пьет в одиночку. Однако я приобрела привычку всегда иметь под рукой неоткрытую бутылку джина после того, как несколько месяцев тому назад не смогла предложить своему кавалеру ничего крепче имбирного эля. Привычки, в отличие от поклонников, приобретаются легко, а избавляться от них порой бывает непросто. Сейчас, измученная жарой, уставшая, я схватила бутылку с джином и плеснула немного жидкости в бокал, собираясь добавить туда тоник и лед. Подумать только, я пью одна! Я втайне обрадовалась своей порочности. Видели бы меня сейчас мои родители! Они оба принципиально не брали в рот и капли спиртного и были столпами консервативной новоанглийской общины, обосновавшейся в Нью-Гемпшире. Отец даже отказывался сажать яблони на маленькой ферме, где мы жили — так сильна была его ненависть к сидру.

Я вздохнула. Воспоминания пробуждали во мне одновременно раздражение и грусть. Эта глава моей жизни была закрыта; я порой скучала по родителям и испытывала ностальгические чувства к сельской жизни Нью-Гемпшира, однако радовалась своему избавлению от строгих моральных стандартов Новой Англии. Иногда я сомневалась в том, что мне удалось окончательно освободиться от пережитков воспитания. На двадцать восьмом году жизни, после трех лет, проведенных в Нью-Йорке, я порой чувствовала себя виноватой, если покупала наряды, казавшиеся мне нескромными, и волновалась, задолжав банку даже небольшую сумму.

«Моя дорогая, ты так благоразумна! — всегда говорила мне Джина.— Если бы я могла быть такой, как ты!»

Но Джина была совсем непохожа на меня. Я даже удивлялась тому, что тесная связь между нами не оборвалась после смерти родителей. Джина была моложе меня на пять лет; соответственно Новая Англия оказывала на нее свое влияние в течение меньшего времени. Когда она работала в Нью-Йорке, я сначала добросовестно старалась приглядывать за ней, но в конце концов сдалась. Это отнимало слишком много сил, и я не хотела ссориться с Джиной, критикуя ее поведение. Мы разошлись в разные стороны. Я была вознаграждена за свою терпимость позже, когда Джина отправилась в Голливуд; она забрасывала меня оттуда торопливыми письмами, в которых рассказывала о своей работе и крайне запутанной личной жизни. Очевидно, моя сдержанная снисходительность, в которой наши родители усмотрели бы трусость, позволила Джине сделать меня своей наперсницей. Почта из Калифорнии приходила весьма регулярно. Первое время Джина пыталась звонить за счет вызываемого абонента, но я отнеслась к этому без восторга.

«Только три минуты,— говорила я сестре.— Извини, но я сейчас на мели. Не хочу обедать и завтракать одним йогуртом».

«Но, дорогая, ты не можешь быть бедной!»

Голос Джины при этой мысли становился таким взволнованным, что меня охватывали теплые чувства к сестре.

«Я думала, что ты зарабатываешь уйму денег, обучая этих несносных детей...»

«По-моему, сниматься, как ты, в тридцатисекундной рекламе мыла — гораздо более прибыльное занятие»,— сказала я и, тут же почувствовав себя виновной в чрезмерной скупости, заставила Джину проболтать десять минут и отказалась от покупки пластинки с записью «Антония и Клеопатры» до лучших времен...

Джина, однако, отреагировала на мой намек, и вскоре от нее стали приходить письма. Я ощутила, что прошла мимо своего призвания — я бы могла с успехом вести в женском журнале колонку для дам, нуждающихся в совете и утешении. «Не знаю, что тебе сказать,— рассеянно писала я в одном из своих первых ответных посланий.— По-моему, мое мнение окажется для тебя совершенно бесполезным. Если я старше тебя на пять лет, это еще не означает, что я должна обладать универсальными познаниями в области человеческих отношений».