Ненависть к тюльпанам

— Я твой брат! — сказал незнакомец, стоявший у дверей.

В первый момент я решил, что он из братства тех протестантов-евангелистов, кто ходит от дома к дому, проповедуя необходимость спасения души. Но, взглянув пристальнее в его лицо, я увидел смотревшие прямо на меня глаза моей матери.

— Что ж, входи! — сказал я.

Мы не упали друг к другу в объятья — такой порыв выражал бы излишне много. Но и не обменялись рукопожатием — это означало бы слишком мало.

Мы не виделись с ним шестьдесят лет! Отсюда ясно, какими братьями мы были.

Я придержал для него открытую дверь и, пока он проходил, подумал, глядя на его профиль: «Уиллему должно быть сейчас шестьдесят пять! Но на столько он не выглядит. На его лице не заметно следов сильных переживаний. Седоволосый мальчик! Американец!»

— У меня нет ничего особенного, чем бы угостить тебя, — сказал я. — Пиво, немного ветчины, сыр, хлеб.

— Этого вполне достаточно!

— Я живу один, поэтому не держу дома запасов еды.

— Ты никогда не был женат? — выразил он озабоченность.

— Нет!

Я не спросил его встречно о нём самом. Незачем!

— Мне повезло! — сказал он, отвечая на незаданный вопрос. — Моя жена — хорошая женщина, да и познакомились мы с нею в ранней молодости. Двое детей, пятеро внуков! Старшая из них, Синди…

— Я принесу сейчас пива, — перебил я его.

Я не хотел ни слышать их имён, ни видеть их фотографий. Уиллем и так получил своё сполна!

Наша мать сразу же после войны бросила нашего отца, сбежав с канадским солдатом. Именно маленького Уиллема она взяла с собой, и в его жизни было всё: мама, семья, Америка…

— Голландское пиво — самое лучшее! — сказал он, сделав большой глоток.

— Я вижу, оно тебе по нраву.

— Да, с самого первого раза, когда я попробовал его.

— Значит, это у тебя в крови! — отметил я с улыбкой, и он тоже улыбнулся; но я-то знал, что причины для улыбок у нас разные.

— Тебе должно быть шестьдесят пять, Уиллем? — уточнил я.

— Верно! — подтвердил он. — Так и есть! Не знаю, куда ушло время, — годы просто пронеслись!

Я понял, что он одновременно выразил и сожаление о своей промелькнувшей жизни, когда однажды поутру просыпаешься старым, и попытку оправдания ушедших шестидесяти лет, за которые он ни разу не появился взглянуть на родного брата. С тех самых пор, как наша мать увезла его из Голландии!

— Кем ты работал, Уиллем?

— В основном, по своей профессии, я — оптометрист. А ты?

— Трудился в пищевом производстве, как и мой отец. Наш отец! Ты должен простить, если я говорю иногда мой отец, а не наш отец. Я давно привык говорить так.

— Разумеется! — Уиллем выразил на лице страдание, которое я был рад увидеть. — Разумеется, я понимаю!

— Но я не был поваром, как наш отец. Моим делом стала оптовая торговля: склады, перевозка, рассылка.

— А сейчас ты пенсионер?

— Да, вот уже несколько лет.

Я чувствовал, что он приготовился спросить, чем же я заполнял свои годы, но почему-то не захотел.

По-видимому, сидя напротив за столом, он мало что мог разглядеть во мне.

Люди, не обладающие тайнами, представляют их себе как некую загадочность и мрак. В действительности всё как раз наоборот. Секреты выдают своих владельцев, не давая им покоя ни днем, ни ночью, подобно одинокой лампочке, оставленной гореть в помещении. Поэтому я поразился, что Уиллем не в состоянии заглянуть в меня, хотя я просматривался насквозь.

«Возможно, он приехал сюда с какими-то другими намерениями, помимо встречи со мной. Ему явно не совсем уютно в моей квартире, хоть и чистой, но всё-таки запущенной».

Мы выпили по первой банке пива под малозначительную беседу — как проходил полёт? В каком отеле он остановился? Сколько времени собирается пробыть в Амстердаме?

— Не меньше недели! — ответил Уиллем. — Здесь так много нужно посмотреть и посетить! К тому же, я пообещал сделать своим внукам обо всём видеофильм. Одна из них, Синди, про которую я начал тебе рассказывать, пишет школьное сочинение «Моя родословная». Подожди-ка секунду, я хочу показать кое-что. Скажи мне, — он достал свой бумажник из заднего кармана брюк и раскрыл отделение для фотографий, — скажи мне, ведь правда Синди похожа на нашу мать?

В эту минуту я его возненавидел.

— Да, это наша мать!

«Она возродилась! Теперь — в виде американского подростка! Волосы, несмотря на современную стрижку, как у нашей матери, густые и белокурые! Её же голубые глаза! Даже зелёная жилка так же проглядывает на виске!.. Таким образом, Уиллем не только получил нашу мать на всё своё детство. Он опять владеет ею, теперь — как внучкой. Любыми усилиями, но я должен сдержать свои эмоции, не дать им прорваться наружу!»

По крайней мере, он не выглядел заметившим что-либо.