Нельзя, Можно, Нельзя

Нина Горланова

Нельзя. Можно. Нельзя

Роман-монолог

Незабудковые, малиновые, желтые... Разноцветные стекла составили гору. Когда-то здесь был завод. Сейчас стекольная гора - наша отрада. Мир сквозь желтое стекло - солнечный, синее - пасмурный. Черное - ночь, красное война... Раз! Снова солнце. Зеленое стекло словно переносит тебя в лес. Кажется, что мировые ритмы меняются по твоей воле, что стекла могут все:

Солнце.

Ночь.

Пасмурно.

Лес.

Солнце опять! И это за три секунды. А есть еще такой цвет золотисто-коричневый, сквозь него серые домики становятся сказочными: вот-вот из одного выйдет если не волшебник, то хотя бы помощник волшебника.

- Кукла, ты чего?! - кричит Витька Прибылев.

Кукла - это я. От неожиданного окрика кувырком падаю вниз. Нельзя так сильно задумываться, надо быть как все. Но трудно. Я - новенькая. Наша семья только что приехала в Сарс. Мне шесть лет, но я ростом с четырехлетнего ребенка. Пошла в школу - портфель по земле волочился. Теплым сентябрьским днем после уроков мы зашли на стекольную гору, и вот уже от падения платье - белое с квадратами (сейчас бы я сказала: под Лисицкого) - запачкано землей. Но мама обещала купить форму, если я буду хорошо учиться.

Витька догнал и спросил: "Кукла, что с тобой?".

Как объяснить ему то щемящее чувство внутри меня, что мир не так прекрасен сам по себе, без цветных стекол! Другие-то находят радости. Значит, зрение не в глазах, а внутри нас - в мозгу! И я должна изнутри научиться смотреть - так, чтобы полюбить Сарс.

Деревня, из которой мы приехали, была небольшая, но такие поля ржи, пшеницы, гречихи, льна простирались вокруг! До горизонта. Лен цвел голубым, гречиха - розовым. А в Сарсу мне приходится добирать разноцветность мира через стекольную гору. Зато какой этот волшебный цвет старого золота!

Я родилась, страшно сказать, в 1947 году. В крестьянской семье. Фамилия отца - Горланов, - возможно, не его, а просто такую дали в детдоме за громкий голос (мама не раз выговаривала ему: "Бригадир, ты как крикнешь, так у кормящих матерей молоко присыхает", - речь о временах, когда матерям не давали отпуск по уходу за детьми). Отец оказался в детдоме, потому что семью его раскулачили или разорили. Возможно, было поместье. Он помнит озеро, помнит, как мать умерла в одночасье от горя этого. Его сдали в детдом - двухлетнего. Я думаю: хотели спасти от Сибири. Долгие годы папа пытался что-то выяснить, но не удалось практически ничего. Когда ему было двенадцать лет, его усыновили супруги Горшковы, но характер уже к тому времени сложился (суровый). От матери мне достались общительность и любовь ко всему миру, от отца - затаенная нелюбовь к советской несвободе.

Неродные бабушка и дедушка Горшковы так любили меня! Но время-то было послевоенное, голодное, и вот решение: "Минку - в детский сад!" (дедушка Сергей не мог выговорить мое имя). В первый же день я сбежала оттуда в поле ржи, которое до горизонта. Ну что - в колхозе никто не работал до вечера. Искали. Хорошо, что рожь не пришлось скосить раньше времени - бабушка Анна нашла меня (спящей - по струйке пара в холодном воздухе). Мне было три года, и я уже умела читать (в больнице, где я лежала с желтухой, девочки-школьницы научили меня).

Первое воспоминание такое: мы угорели, и бабушка пытается отвлечь меня от дурноты... юмором. Она якобы хлебает ложкой дым, а я сквозь слезы хохочу, понимая, что выхлебать его нельзя. Божий мир так устроен, что мы понимаем юмор прежде, чем научаемся говорить. Тогда мне не было и года. Фрейд бы сказал, что это повлияло на мою личность: у меня часто смех сквозь слезы...

День смерти Сталина был одним из самых невероятных в моем детстве! Проходил какой-то митинг, ничего этого не помню (кроме портретов вождей: Ленин и Сталин в полный рост). Главное: отец взял меня на плечи! Раз в жизни... Без ума от счастья я не знала, за что держаться там, наверху. Сначала старалась руками - за воздух: вот я здесь - на папиных плечах, смотрите все! И чуть не упала. В порядке эксперимента схватилась за лоб отца - ладонями. Но вдруг ему неудобно так? У меня страх все время был - как крикнет!.. Чувствую: счастье ускользает от моих терзаний. Наконец я придумала держаться где-то за ушами его... Чего я раньше завидовала всем? Не такое уж блаженство - кататься на отцовских плечах. Тем не менее запомнила на всю жизнь: я высоко, как все дети. Хотелось быть как все. Так в день смерти Сталина побывала я на отцовских плечах.