Неизвестные приключения Шерлока Холмса

Среди своих записок я обнаружил свидетельство того, что это произошло вскоре после полудня 16 ноября 1887 года, когда внимание моего друга Шерлока Холмса впервые привлек весьма необычайный случай, в котором фигурировал человек, ненавидевший часы.

Прежде я везде писал, что знал об этом деле только понаслышке, поскольку описываемые события произошли вскоре после моей женитьбы. Более того, я пошел еще дальше, утверждая, что после женитьбы долго не видел Холмса и встретился с ним только в марте следующего года. Однако дело, о котором пойдет речь, оказалось настолько деликатного свойства, что, уверен, мои читатели простят столь долгое молчание того, кому гораздо чаще приходилось сдерживать свое перо, чем давать ему полную свободу в погоне за сенсацией.

Тогда, буквально через несколько недель после нашей свадьбы, моя жена была вынуждена покинуть Лондон в связи с делом Таддеуша Шолто, которое в итоге оказало столь значительное влияние на наше будущее. Обнаружив, что жизнь без нее в нашем новом доме невыносима, я на восемь дней вернулся в старые комнаты на Бейкер-стрит. Шерлок Холмс был только рад этому и принял меня без лишних расспросов и комментариев. Но должен признать, что уже следующий день — а это как раз и было 16 ноября — начался так, что не предвещал ничего хорошего.

Стояла пронизывающе холодная погода. Все утро наши окна окутывал желто-бурый туман. Были включены все лампы и газовые горелки, пылал уголь в камине, и весь этот свет падал на столик для завтрака, остававшийся неприбранным далеко за полдень.

Шерлок Холмс пребывал в дурном расположении духа, если не сказать — в смятении. Забравшись с ногами в свое любимое кресло в халате мышиного цвета и с трубкой вишневого дерева в зубах, он просматривал утренние газеты, время от времени отпуская язвительные замечания.

— Ничего интересного для вас? — поинтересовался я.

— Мой дорогой Уотсон, — отозвался он. — Я уже опасаюсь, что жизнь начала превращаться в подобие однообразной и плоской равнины с тех пор, как мы расследовали дело печально известного Блессингтона.

— Но все же, — возразил я, — в этом году у вас было немало весьма памятных дел, не так ли? Вы склонны к преувеличению, мой дорогой друг.

— Поверьте моему слову, Уотсон, не вам читать мне нотации по этому поводу. Вчера вечером, когда я имел неосторожность предложить вам распить за ужином бутылочку бордосского вина, вы пустились в столь пространные рассуждения о прелестях семейных уз, что я уж думал, вы никогда не остановитесь.

— Друг мой! Так вы считаете, что вино и меня сделало склонным к преувеличению?

Холмс оглядел меня своим неподражаемым взглядом.

— Вполне вероятно, Что не только вино, — сказал он. — И тем не менее! — Холмс указал на валявшиеся повсюду газеты. — Вы хоть взглянули на ту чепуху, которой пресса считает возможным пичкать нас с вами?

— Боюсь, что нет. Я только что получил свежий номер «Британского медицинского журнала» и…

— Тогда послушайте меня, — перебил он. — Здесь мы находим, что одна за другой колонки сообщают о новом скаковом сезоне. По непостижимым для меня причинам они считают крайне важной для британской публики информацию, что одна лошадь может бежать быстрее другой. Потом следует уже, должно быть, двадцатый репортаж о заговоре нигилистов в Одессе против великого князя Алексея. А далее представьте себе целую редакционную статью по такому, несомненно, животрепещущему вопросу: должны ли продавщицы выходить замуж? Каково, а?

Я предпочел не противоречить ему, чтобы не раздражать еще больше.

— Где настоящие преступления, Уотсон? Где подлинные загадки и странности, без которых расследование дела превращается в безвкусную жвачку, в нечто простейшее, как трава и песок? Неужели мы больше не столкнемся ни с чем действительно интригующим?

— Между прочим! — воскликнул я. — Вам не кажется, что кто-то звонит в нашу дверь?

— И этот кто-то очень спешит, если судить по трезвону.

Не сговариваясь, мы одновременно подошли к окну и посмотрели вниз на Бейкер-стрит. Туман уже частично рассеялся. У края тротуара перед нашей дверью стоял элегантный крытый экипаж. Кучер в цилиндре и ливрее как раз захлопнул его дверь, имеющую панель с вензелем в виде литеры «М». Снизу из прихожей донеслись смутные голоса, потом раздались быстрые шаги на лестнице, и на пороге нашей гостиной возник посетитель.

Вернее, посетительница, потому что мы оба были весьма удивлены, увидев перед собой молодую леди или, скорее, девушку, потому что ей едва ли исполнилось больше восемнадцати.