Неистовый рыцарь

1088 год

Для этого сурового, неприветливого края день выдался великолепный. Обычно здесь свирепствовали ветры и по утрам пелена серого тумана наползала на золотисто-зеленые и темно-пурпурные склоны холмов, небо затягивалось низкими тучами, сквозь которые время от времени вспыхивали зигзаги молний. Однако нынешним утром все было по-другому. Холодный свежий воздух бодрил, землю укрывал мягкий снежок. А там, где снег подтаял и образовались проталины, уже распустились фиалки, и их яркие головки сочно оттеняли белизну снега. День и вправду начинался прекрасно: на синем, как кобальт, небе сияло ослепительное солнце.

Но именно это великолепие и составляло резкий контраст с ее положением: она была привязана к столбу и уже ощущала едкий запах дыма от горящих факелов, воткнутых в ожидании приказа в землю возле нее, у столба, под которым лежали охапки сухой соломы и хвороста, приготовленные для растопки, и поленья. Смерть ходила совсем близко от нее. Время как будто остановилось. И в памяти возникали и исчезали картины прожитой жизни.

— Когда начнется? — вдруг услышала она сдавленный шепот.

Вокруг нее стояли воины ее дядюшки. Суровые и мрачные, они отводили глаза, стараясь не Встречаться с ней взглядом. Ни один из них не испытывал желания выполнить то, что им предстояло, ведь многих из них она знала всю свою жизнь, а теперь, согласно их законам, была приговорена к смертной казни.

— Когда? — снова услышала она негромкий голос молодого человека, явно расстроенного происходящим.

— Скоро, скоро! — ответил голос погрубее, человека постарше. — Роберт сказал, что она должна быть казнена на рассвете, — так, видно, не задержится, прикажет поджигать.

— Ясно. А как ты думаешь, Роберт сможет это сделать?

— Думаю, что должен, приятель, если совсем не откажется от своего намерения. Но теперь он не отступит.

— Поговаривают, что он не допустит ее гибели и скорее выжжет всю землю.

— Он не сможет прийти, — устало произнес человек постарше, несомненно, один из тех воинов, кто давно сражался вместе с ее дядюшкой, лаэрдом Робертом. В его голосе слышалась глубокая скорбь, от которой мороз побежал по коже и ей стало страшно. Дело, которое им предстояло сделать — казнить ее, — вселяло в этого воина ужас, хотя он и понимал, что выполнения приказа не избежать.

Ничего уже нельзя было изменить.

Даже если бы он смог прийти, то оказался бы здесь в ничтожном меньшинстве — ведь, когда он уезжал, с ним было всего пятьдесят человек. И поставил бы свою жизнь под угрозу. Роберт не дал бы ему умереть легкой смертью и наверняка приказал бы подвергнуть пыткам, потом четвертовать и обезглавить. А его голову взяли бы с собой в качестве доказательства того, что шотландские лаэрды не склонятся перед сыном ублюдочного короля Англии. И хотя Малькольм, шотландский король, прежде был вынужден подчиняться Вильгельму I и, возможно, присягнет на верность его сыну, шотландские лаэрды останутся сами себе королями, и над ними трудно одержать верх, ибо в минуту крайней опасности они собираются с силами в своих суровых гористых краях и возвращаются, чтобы возобновить битву. Схватить такого человека, как Брет д’Анлу, казнить его и выставить на всеобщее обозрение его гордую голову было бы, конечно, пределом мечтаний собравшихся здесь беспощадных воинов…

И какой мужчина, какой благородный лорд рискнул бы принять такую смерть даже ради… своей жены. Да, жены, но такой, которая досталась ему только потому, что беда обрушилась на ее голову.

Жены, которая воевала с ним, пуская в ход кулаки. Жены, которая с самого начала поклялась быть ему вечным врагом и предала его.

Отделаться от такой жены было бы счастьем, однако…

— Да уж, это была бы верная смерть! — послышался шепот молодого человека. — Он не дурак, это всем известно. Роберт, должно быть, собирается заманить в сети вместе с мелкой рыбешкой рыбу покрупнее, а потом отпустить на волю мелочь — пусть себе гуляет.

— Ошибаешься, приятель, — печально возразил человек постарше. — Разве есть шансы спастись? Какой бы властью ни обладал в Лондоне этот сукин сын Вильгельм, отсюда до Лондона далеко, а здесь стоят в полной боевой готовности люди Роберта, и, как бы нас ни потрепали, нас видимо-невидимо. Оглянись вокруг, парень. Видишь этот развернутый строй? Кто сможет прорваться сквозь него? У кого хватит на это храбрости? Даже если бы он пришел, уже слишком поздно. Факелы зажжены, и костер скоро запылает, как в аду! Леди обречена. Будем молить Бога, чтобы Роберт приказал задушить ее прежде, чем языки пламени начнут лизать ее нежную кожу. Она из его рода, одна из нас. Не может же он действительно обречь ее на адские муки.

— А кто разожжет костер? — спросил молодой хриплым шепотом. — Кто осмелится подойти к столбу и встретиться с ней взглядом? Кто способен погубить такую гордую и нежную красавицу?

— А кто рискнет ослушаться Роберта? — спросил, в свою очередь, человек постарше печальным и усталым голосом. — Она предала его, парень. И всех нас тоже. Предала свой род!