Неистовый Пашка

Пашка любил дежурить в стаде. Особенно когда отец спал. Над тундрой — тишина, небо прогибается от звезд, так их много и такие они яркие. Он сидит на нартах с винтовкой на коленях и слушает ночь. Винтовка тяжелая, армейского образца: пастухам-оленеводам выдают боевые винтовки, потому что бьет она далеко и метко — ни один волк не уйдет. Отец не позволял ему стрелять из нее, но вот сидишь, поджав ноги на нартах, поглаживаешь холодный, гладкий затвор, и не так страшно одному, и спокойней за оленей и за отцовский сон.

Зато отец стреляет из винтовки замечательно. Однажды Пашка показал ему на какую-то парящую высоко в небе птицу. Отец быстро глянул вверх.

— Канюк, — сказал он, — враг телят. Сейчас мы его достанем.

И не успел Пашка глазом моргнуть, как отец приложился и, почти не целясь, выстрелил. Птица камнем упала за стойбищем, и собака мигом принесла ее. Даже старые, видавшие виды пастухи уважительно зацокали языком и закачали головой. А Пашка в этот день дал приятелям три незаслуженных подзатыльника, и это прошло безнаказанно: никто не решался дать сдачи сыну такого стрелка.

Когда отец был в стойбище, его винтовка обычно лежала на нартах, и мальчик, чуть заметив легчайшее оранжевое пятнышко на стволе или затворе, смазывал винтовку маслом: отцовское оружие должно быть безукоризненным.

Он любил отца, но тот не замечал этого. Когда они ловили рыбу на Большом озере и Пашка греб, а отец выбирал запутавшихся в ячеях сорожек и пелядок, он отрывисто кидал сыну:

— Куда на сеть гребешь, бестолочь, правым работай!

Когда же отец учил Пашку бросать на оленьи рога тынзей и тот промазывал, отец награждал его гулким щелчком, и на голове медленно вспухала шишка. Пашка изо всех сил старался не плакать, и отец презрительно цедил сквозь свои желтоватые, в зазубринках зубы:

— Тоже мне…

Впрочем, отец не всегда бывал жестко-презрительным, холодным. Иногда его одолевало насмешливо-веселое настроение, и не было в тундре норы, куда бы можно было уползти от его шуток. Вот позавчера утром Пашка канючил: возьми да возьми меня с собой в стадо, а отец прищурился:

— Зачем?

Пашка сразу даже смутился:

— Пасти будем… Оленей караулить…

— Эх ты, олений хвост, а если волки — трястись будешь, орешки со страху сыпать… Волки объявились в округе… В чуме ночуй.

Пашка хотел что-то сказать, но губы у него мелко затряслись. Олений хвост — он слишком хорошо представлял, что это: коротенький, белый, куцый, жалкий, как у зайца. Когда испуганный олень мчится по тундре, хвостик стоит торчком, дергается.

Отец проверил патроны в винтовке, лязгнув затвором, спрятал на нарты под шкуру закопченный чайник, банку с куском оленины и мешочек с сахаром и чаем. Затем получше уложил свернутый тынзей и отточенный, как бритва, топор. Напевая под нос, он осмотрел упряжь на оленях. Лицо у него было нестрогое, в глазах скакали смешинки.

Пашка опять подошел к нему:

— Возьмешь?

— Когда хвост у оленя подрастет.

Отец крикнул на оленей, прыгнул на дернувшиеся нарты и помчался в тундру.

Тысячи оленей видел Пашка и ни одного с длинным хвостом. Долго придется ждать ему, когда появится в стаде хоть один длиннохвостый.

Он вздохнул, захватил в чуме книгу и ушел к ручью.

Уезжая на летние каникулы домой из школы-интерната, он захватил с собой десять книг. Девять прочитал, эта была последняя. В чуме читать не очень удобно: то младший братишка Степка ноет, чтоб почитал вслух, то мешают мальчишки из других чумов, то мать закапает водой страницы. Вначале Пашка усаживался на кочку, неподалеку от деревянных ларей — ящиков на нартах, и запоем читал. Но и сюда то и дело прибегал Степка и дергал за полу Пашкиной малицы — прочти да прочти. И тогда мальчик облюбовал уютное тихое местечко у дальнего ручья.

Пашка растянулся на кустиках порыжевшего голубичника, в маленьких меховых тобоках и малице. На его щеке наливались кровью три больших комара. Он не замечал их. Ветер лохматил жесткие космы его волос, шевелил пыжиковый мех откинутого капюшона, бросал в лицо огненные кружки листков полярной березки. Пашка ничего не замечал.

На книгу упала чья-то тень. Пашка вскинул голову. Перед ним стоял отец. За его спину прятался Васей, десятилетний соседский парнишка с узкими, как бритва, косыми щелочками глаз. Он-то, верно, и привел отца.

— Читаем все. — Отец носком тобока тронул книгу. — Интересная, видно.

Пашка заложил книгу веточкой голубичника:

— Интересная.

— Интересней, чем рыбу ловить?

Пашка промолчал: он знал, к чему клонит отец.

— Ну так подымайся и получше спрячь ее, а то у меня уже папиросы давно кончились и бумага на цигарки подходит к концу. И не забудь: у тебя братишка растет. Не порти его. Хватит одного умного на чум. Второй умный — плохо, а если уж три умных — ложись и помирай, оленей пасти некому будет.